Please wait...
МОЙ КОНСТРУКТИВИЗМ
Содержание | News | На главную | Редакция | Послать статью | Наши координаты | ATSS

МОЙ КОНСТРУКТИВИЗМ

Отрывок из книги воспоминаний «Подопытные»

 

Любопытная история случилась в тысяча девятьсот пятьдесят первом году.

Возвращаясь в Кремль со своей подмосковной дачи, Сталин проезжал мимо строящегося высотного здания Министерства иностранных дел на Смоленской площади. Выглянув в окно лимузина, «отец народов» зевнул и небрежно бросил: «А шьто, у этава тожие будэт шпыл?» (Некоторые из шести строящихся тогда в Москве «высоток» были спроектированы со шпилями). Кто-то из охраны пробубнил невразумительно, что «вроде бы – да». «Ин-тэрэсно», – заметил неопределённо Иосиф Виссарионович, и тут же, вероятно, об этом позабыл.

Но его вопрос был услышан. В тот же день всё руководство строительства спешно вызвали на совещание в Кремль. Автором проекта являлся знаменитый в Советском союзе архитектор Владимир Гельфрейх, соавтор известнейшего советского проекта –  «здания столетия»: «Дворца советов» в Москве (вместе с Б. Иофаном и В. Щуко). На этот раз его советов не спрашивали. Шестидесятивосьмилетнему академику архитектуры просто приказали внести необходимые изменения. А поскольку в столице не хватало проектировщиков, срочно создали специальную бригаду из архитекторов и инженеров, собрав их со всей страны. (С некоторыми из них я работал в 1953-ем году. От них же и узнал эту историю.) У высотного здания на Смоленской площади появилась дополнительная башенка со шпилем. На всякий случай, в этом же духе изменили и остальные высотные здания, которые раньше не имели таких завершений.

Гельфрейх не посмел перечить. Между тем случилось это не только потому, что при Сталине малейшее непослушание могло стоить жизни. Двадцать лет спустя, когда сталинский террор отошёл в историю, другой советский вождь – премьер Алексей Косыгин, проезжая по центральной улице Москвы, заметил временную ограду вокруг небольшого трёхэтажного особняка. И шофёр слышал как он вслух удивился: «Долго ли этот забор будет здесь стоять?» В ту же ночь дом был взорван, развалины расчищены и ограждение снято.

Наутро выяснилось, что здание позади злополучной ограды было одним из уникальных исторических памятников восемнадцатого столетия. Так называемый «Дом Фамусова». Временный заборчик возвели незадолго городские власти для охраны здания. В целях сохранения, его даже намечали передвинуть на соседнюю улицу. Но с этим, как всегда, случилась какая-то задержка. А потом, увы, перемещать оказалось нечего.

Оба эпизода закономерны. Испокон века жизнь россиян зависит от неподвластных им сил. Капризы суровой природы, прихоти жестоких правителей, тотальная зависимость от них, полная непредсказуемость окружающего – всё это сформировало апатичную и фаталистичную ментальность. Трёхсотлетнее татарское иго помогло превратить эти качества в почти религиозный страх перед властью.

Отсюда замечательное русское отношение к жизни: «на авось». И философия поведения: «как-нибудь обойдётся», «будь, что будет», «поживём-увидим», «тише едешь – дальше будешь». Мораль сказок, знакомых россиянам с детства («Золотая рыбка», «Жар птица», «Скатерть-самобранка»), где собраны основы народной мудрости, сводится к тому, что не надо суетиться, всё само собой каким-то чудодейственным образом устроится. Любимое занятие Иванушки-дурачка, героя многих былей-небылиц, дремать на печи. Всё это на фоне традиционного в России параноидного подозрения ко всему новому или иностранному.

Так и повелось, что русский народ всегда ожидает указаний сверху. Не важно, от кого: царя, вождя, президента, начальника. В сферах социальной и культурной были созданы специальные учреждения, назначение которых – доводить указания правителей по вопросам литературы, искусства и архитектуры до сведения подданных, и следить за их выполнением. Академия искусств, основанная при царях, успешно выполняла эту  роль и при советской власти.

Любое, не санкционированное свыше начинание в культурной жизни общества, воспринималось режимом, как мятеж против него. Однако, в первые годы после большевистского переворота 1917-го один такой «бунт» – авангардное движение в искусстве и архитектуре (родившееся и сложившееся до революции) – неожиданно был поддержан государством.

Для России – весьма необычно. Но и поворот событий в начале двадцатого века был для неё крайне неестественным. Россия оказалась местом уникального социального эксперимента. Несмотря на историческую русскую инерцию, он породил в стране беспрецедентный культурный подъём, результатом которого, в частности, были поразительные достижения в архитектуре.

Авангард в архитектуре был частью авангарда в искусстве и литературе. Опирался на футуристические искания начала века, пришедшие в Россию с Запада. Отличала его новая социальная платформа. Идеалистически настроенные поэты, писатели, художники, архитекторы приняли революцию, как естественное появление того, что они пророчили. Считали себя её интегральной частью. И полагали своим долгом работать на возникающее новое общество. Коммунистическая идеология оказалась для них важным источником функциональных и формальных поисков. Политическая ситуация в стране поощряла архитектурные новшества. Она была органическим катализатором изменения всех аспектов социальной и культурной действительности.

На волне революционной политической эйфории в искусстве и архитектуре появилось множество творческих группировок. В архитектуре наиболее серьёзными были АСНОВА (Ассоциация Новых Архитекторов) и ОСА (Объединение Современных Архитекторов).

АСНОВА (ведущими архитекторами которой были Н. Докучаев, В. Кринский, Н. Ладовский, Л. Лисицкий, К. Мельников) делала упор на формальную сторону творчества. Её члены называли себя «рационалистами». Задачей архитектора считали объединение «технической рациональности» с архитектурой. Учили, что проектирование объекта должно начинаться с общего объёма, с образа, и развиваться внутрь.

ОСА (в костяк которого входили М. Барщ, А. Буров, Г. Вегман, А. и В. Веснины,  А. Ган, М. Гинзбург, Н. Красильников, И. Леонидов, С. Лисагор, А. Пастернак, И. Соболев)  делало упор на функциональную обоснованность архитектурных решений. Провозгласило, словами Гинзбурга, что «отразить нашу эпоху в архитектуре, значит построить идеально чёткие и точные диаграммы процессов и умело определить для них нужную архитектурную оболочку». Сегодня это тривиально, тогда было – революцией.

Обе группировки сближало ощущение необходимости неординарного подхода к современным задачам архитектуры. И те, и другие проповедовали отказ от копирования внешних элементов классической архитектуры и декоративности поздней стадии господствующего в начале века стиля «L’Art Nouveau», известного в России под названием «Модерн». Но ОСА в своих проектах отличалось ещё и последовательной социальной направленностью. Члены ОСА называли себя «конструктивистами».

Принципы конструктивизма как движения в искусстве (работа не на мольберте или в скульптуре, а в пространстве) были в 1920-ом провозглашены братьями Певзнерами, Наумом и Натаном (известными как Наум Габо и Антон Певзнер) в их «Реалистическом манифесте». Но зачатки его появились задолго до революции, в работах художников Казимира Малевича и Василия Кандинского. Основные теоретические положения художественного конструктивизма, пришедшего на смену «яростной эмоциональности искусства революции», сформулировал затем в 1922-ом году художник Алексей Ган из группы «Производственников» Института художественной культуры (ИНХУКа) в своей книге «Конструктивизм». Вместе с художниками Александром Родченко, Варварой Степановой, Казимиром Медунецким, братьями Стенбергами и архитектором Александром Весниным, он утверждал, что утилитарное искусство должно стимулировать коммунистический образ жизни, заниматься так называемым «жизнестроением».

Вскоре из художественного конструктивизма начал выкристаллизовываться архитектурный. Серьёзную роль сыграли в этом процессе работы художника-изобретателя Владимира Татлина. Известный своим проектом «Памятника III-ему Интернационалу», он стремился объединить конструктивную сущность живописи, скульптуры и архитектуры.

В результате, внутри литературно-художественного объединения «ЛЕФ», который прокламировал, что «конструктивизм – высшая формальная инженерия всей жизни», образовалась архитектурная группа конструктивистов. Одно из первых её собраний происходило на квартире Осипа и Лили Бриков. В соседней комнате громко разговаривал и этим мешал их встрече поэт Владимир Маяковский.[1]

В 1925-ом на основе этой группы и было создано Объединение Современных Архитекторов, представлявшее собой новое архитектурное направление – «конструктивизм». Оно абсорбировало и продолжило самое ценное, что было достигнуто мировой архитектурой.

Самым известным конструктивистом на Западе большую часть 20-го века был Эль (Лазарь Маркович) Лисицкий. В 1921-ом он уехал туда для налаживания связей с местными деятелями культуры. Находясь в Европе по 1925-ый, он пропагандировал там идеи конструктивизма. Его книга "Russland. Die Rekonstruktion Der Architektur in Der Sowjetunion", опубликованная в Вене в 1930-ом и переведенная на многие языки мира (кроме русского) была чуть ли не единственным источником информации о конструктивизме, доступным западным исследователям. Это привело к преувеличению его роли в движении. Тем не менее, он внёс в архитектурный конструктивизм большой вклад на первых порах, когда тот зарождался внутри художественного. Его «Проекты утверждения нового» («Проуны») – трёхмерные супрематические композиции (он называл их: «пересадочные станции от живописи к архитектуре») сыграли большую роль в формировании мышления  будущих архитекторов-конструктивистов. Позднее он  ушёл в графический дизайн и оформление выставок.     

Поиски новых путей архитектуры начались ещё в середине девятнадцатого века. Одной из первых попыток решения архитектурных задач того времени нетрадиционным путём был так называемый «Хрустальный дворец» архитектора Пакстона в Англии. Здание из металла и стекла. Затем последовали американские небоскрёбы и жилые дома Ф.Л. Райта, постройки А. Гауди, Р. Макинтоша, О. Перре, П. Беренса, О. Вагнера, А. Лооса, В. Гроппиуса, Ле Корбюзье – в Европе, Ф. Шехтеля – в России. Всё это было той базой, средой, в которой отшлифовывались идеи и язык новой архитектуры, и из которой вырос архитектурный конструктивизм.

Конструктивисты считали себя бойцами международного фронта современной архитектуры. В середине двадцатых годов прошлого века они были его авангардом.

В начале тридцатых годов хозяева страны решили, что этот авангард зашёл слишком далеко, вышел из-под контроля, и конструктивистское движение в архитектуре было подавлено. Архитектуру поручили новому поколению людей, не заражённому «интеллигентскими предрассудками», без принципов или творческих убеждений. Толпа с готовностью поддержала своих лидеров в борьбе с новаторством. Народ в своей массе никогда не принимает ничего экстраординарного.

*  *  *

 

Я познакомился с конструктивизмом случайно, будучи студентом строительного техникума. И был им пленён. Открывшееся мне было настолько прекрасно и удивительно, что с годами я решил серьёзно заняться изучением предмета. Начал фанатически штудировать проекты, статьи и книги того времени, расспрашивать бывших конструктивистов и их современников, разыскивать и обследовать сохранившиеся постройки.

Первые результаты исследования я изложил весной 1961-го в коротком (около сорока страниц) эссе «О некоторых теоретических взглядах  архитектора М. Я. Гинзбурга», посвящённом лидеру движения.

Выбрал я Моисея Яковлевича Гинзбурга не случайно. Его имя выделяется уже при первом знакомстве с конструктивизмом. Огромное количество проектов и построек. Бесчисленные выступления в дискуссиях. Статьи, книги.

Но в исследованиях о конструктивизме о нём упоминали, в лучшем случае, всего лишь, как  о теоретике движения, следом за братьями Весниными. Между тем, в СССР в таких случаях алфавита не придерживались. Порядок  определялся по уровню значимости личности, устанавливаемому властями. После его смерти фамилия Гинзбурга называлась первой только тогда, когда конструктивизм ругали.

Бросались в глаза и другие «странности». За комплекс зданий санатория имени Орджоникидзе «Горные вершины» в Кисловодске на Кавказе, спроектированный Гинзбургом, группа архитекторов, участвовавших в разработке дизайна, была удостоена очень престижной в СССР Сталинской премии. Его имени в списке лауреатов не оказалось. Более того, автором был назван один из помощников.

Великая поэтесса Анна Ахматова как-то очень точно сказала: «Их премии. Кому хотят, тому и дают».

Хорошо. А как понять, что в советской энциклопедии «Москва» академику Гинзбургу посвящён маленький, в 14 строчек, абзац, а братьям Весниным большая статья в 46 строк, сопровождаемая фотографией постройки? Братья Веснины внесли огромный вклад в архитектуру. Но проекты и постройки Гинзбурга, и этого никто не отрицал, были более значимыми по глубине интерпретации идей конструктивизма. Их было больше, как по общему количеству, так и по количеству премированных на открытых архитектурных конкурсах. Между тем, советские историки (а за ними теперь – большинство Западных) несправедливо говорят о нём, как о второстепенной фигуре конструктивизма.

Есть, например, в Москве улица имени архитектора К. Алабяна, главного исполнителя гонений на авангардистов. Есть и другие, названные в честь архитекторов. Однако нет улицы Григория Борисовича Бархина, автора здания «Известий» на Пушкинской площади, родоначальника большой архитектурной династии. И уж конечно не увековечен  Моисей Яковлевич Гинзбург. Были какие-то причины посмертно оттеснять его и ему подобных. И не в последнюю очередь – антисемитского происхождения.

Один мой институтский приятель  иронизировал, что я заинтересовался Гинзбургом, потому что он – еврей. Доля правды в этом была. Но это не было главным в моём выборе. Я оценил Гинзбурга как личность, как человека, который лучше других рассказал мне, в чём суть архитектуры.

Выбирая эту специальность четырнадцатилетним мальчиком, я довольно смутно и довольно неправильно представлял себе её суть. Считал, что буду заниматься украшением построек. Того же мнения придерживались мои педагоги. Исходили из ошибочной посылки, что архитектура – это искусство.

Гинзбург научил меня тому, что архитектор – не декоратор жизни, а её организатор. И что всего лишь одна из частей, составляющих архитектуру, является искусством. Что задача архитектуры – выделить из окружающей среды изолированное пространство и организовать его.

Гинзбург объяснил мне, что архитектор не только организовывает и выделяет пространство, но и занимается обеспечением процессов человеческой деятельности внутри него, а также – конструированием его оболочки. Поэтому органическая база архитектурной формы делает её одновременно утилитарным элементом конструкции и эстетическим элементом формы.

Безусловно, в каждом архитектурном проекте обязательно присутствует элемент скульптурности. Степень этого присутствия варьируется в зависимости от типа здания и от творческого импульса автора, и указывает на его концептуальное отношение к формообразованию. У одного и того же архитектора скульптурность может играть значительно большую и важную роль в культовом здании, чем, например, в складской постройке.

В истории архитектуры есть много случаев, когда архитектурный проект почти полностью перерастает в скульптурный. Примером тому храм Василия Блаженного в Москве, в котором почти нет места для богослужения. С другой стороны, капелла Ronchamp, созданная Ле Корбюзье, при всей её скульптурности, адекватно выполняет своё архитектурное назначение.

Гипертрофированная скульптурность в создании формы архитектурного произведения характерна для поздних периодов архитектурного стиля. Гинзбург писал, что «молодость нового стиля – конструктивна, зрелая пора – органична, увядание – декоративно».[2]  На протяжении веков талантливые художники, искренне считая свои поиски новаторством, занимались в архитектуре надуманным формотворчеством. Полагали, что создают новую архитектуру. Хотя на деле производили всего лишь украшательство. Публика, в том числе – даже и профессионалы, порою введенные в заблуждение их талантом, восторженно принимали блестящие пустышки этих, часто, гениев в искусстве за настоящие драгоценности.

Всё это понимание пришло ко мне тоже благодаря Гинзбургу. Моё увлечение его творчеством, его личностью, архитектурными событиями того времени сформировали моё архитектурное мировоззрение.

Мне было десять лет, когда он умер. Но после того, как окунулся в его жизнь и творчество, у меня возникло ощущение близкого с ним знакомства.

Ниже среднего роста, кареглазый, близорукий, несуетливый, располагающий к себе приятный собеседник, по отзывам его знавших. Человек высочайшей культуры, большой эрудиции, огромной работоспособности и энтузиазма. Казалось, работал играючи. Никто никогда не знал – сколько времени затрачивалось на это, какого стоило труда. Притягивал и объединял вокруг себя талантливых, незаурядных людей.

Одним из них был архитектор Иван Леонидов. Он оставил после себя десятки проектов. И только одну постройку – знаменитую лестницу на склоне горы и несколько интерьеров в упоминавшемся выше санатории имени Орджоникидзе. Леонидов, как и каждый другой член коллектива, которым руководил Гинзбург, независимо от степени участия, вошёл в список авторов. И так – во всех проектах Гинзбурга.

Он был всегда чем-то увлечён. А очаровавшись какой-то темой, умел заражать своим энтузиазмом других. Создавать прекрасные условия для совместного творчества.

В 1935-ом году пришёл к идее районной планировки. До этого никто в мире подобным не занимался. Собрал группу архитекторов, инженеров, врачей, геологов, метеорологов, и уехал с ними в Крым. Об обстановке, в какой трудилась эта бригада, я узнал со слов профессора Московского архитектурного института Любови Сергеевны Залесской. Она попала туда начинающим архитектором. «Днём – в рабочей комнате в гостинице и на пляже, вечером – на набережной, в прогулках и неторопливых беседах с Моисеем Яковлевичем. Веселились, пили вино. Между делом что-то выполняли. Легко и непринуждённо. А когда вернулись в Москву, привезли поразившую всех работу».

Гинзбург родился в семье архитектора. Из-за боязни репрессий в советское время Гинзбургу приходилось скрывать своё «буржуазное» происхождение: его отец был богатым застройщиком и строительным подрядчиком. В 1908-м году он послал 17-ти летнего талантливого сына, окончившего Минское коммерческое училище, обучаться архитектуре в Париж, подальше от погромов. Проучившись там недолго в знаменитой Парижской академии изящных искусств, Гинзбург поступил в архитектурную школу Тулузы, а через год был зачислен в Миланскую академию художеств, одну из лучших архитектурных школ того времени. Учился у профессора Гаэтано Моретти[3], представителя неоклассической школы, автора знаменитой итальянской гидроэлектростанции Таккани на реке Адда, в Ломбардии.

Окончание Академии совпало с началом Первой мировой войны. Отец опять определил Гинзбурга учиться, желая избавить его от призыва в действующую армию. На этот раз – в Рижский политехнический институт, находившийся тогда в эвакуации в Москве. Гражданскую войну в России Гинзбург встретил дипломированным инженером (в дополнение к миланскому диплому архитектора) и уехал в Евпаторию, в Крым. Провёл там почти три года вдали от ужасов этой войны, занимаясь авторским надзором за строительством собственного проекта жилого дома[4] и изучением местного татарского зодчества.

Полуостров Крым жил в то время особенной от других частей России жизнью. Буря проходила стороной. Ему были неизвестны экспроприация собственности, военный коммунизм, продразвёрстка, разруха, голод и массовая смертность.

Молодой Гинзбург оказался там в среде представителей  культурного и политического цвета Российской империи. Поэт О. Мандельштам, художник и поэт М. Волошин, писатели В. Вересаев, А. Аверченко, И. Эренбург, И. Шмелев, знаменитый историк Г. Вернадский, замечательный дипломат П. Струве, помощник Столыпина –  А. Кривошеев.

Наблюдая из Крыма события в остальной России, Гинзбург имел достаточно времени разобраться в происходящем. Поэтому его выбор вернуться из сытого полуострова в голодную Москву, а не эмигрировать перед тем, как Крым был занят Красной армией и там началась волна репрессий, был обдуманным и сознательным. Цивилизованному образу жизни на Западе он предпочёл авангард большевиков с их марксизмом.

Появившись в 1921-ом в Москве, Гинзбург преподавал теорию и историю архитектуры в Московском Высшем Техническом Училище (МВТУ). Широко образованный и хорошо знакомый с современными западными веяниями, в совершенстве владевший немецким, французским и итальянским языками, в дополнение к русскому и идиш, он вскоре стал участником дискуссий различных архитектурных групп и течений. Часто выступал с теоретическими докладами и статьями. Завоевав авторитет ведущего архитектурного теоретика, был назначен редактором журнала «Архитектура». И закрепил свою репутацию, опубликовав книги «Ритм в архитектуре» и «Стиль и эпоха».

Его капитальный труд «Стиль и эпоха», обнародованный тридцатилетним Гинзбургом в мае 1923-го в виде тезисов и опубликованный через год, стал вскоре манифестом зарождавшегося архитектурного конструктивизма. И до сих пор не потерял своей ценности. Через шестьдесят лет был переведён на английский язык и издан в Америке.

Ранние проекты молодого Гинзбурга носят, естественно, отпечаток современных ему архитектурных течений, с которыми он начал знакомиться ещё во время учёбы в Италии. Формы жилого дома в Евпатории навеяны Ф.Л. Райтом и чикагской школой. Конкурсного проекта «Дворца Труда»[5] – немецким экспрессионизмом. Последующие конкурсные проекты 1923-1925 годов – функционализмом.

В «Стиле и эпохе», формулируя доктрину архитектурного конструктивизма, Гинзбург тоже начинал не на пустом месте. Несомненно, он был знаком со взглядами Ф. Райта, говорившего, что первейшая обязанность художника – тщательное изучение машины в её работе. Как и  В. Гроппиуса, считавшего машину средством, инструментом современного искусства. Так же, как и с точкой зрения Ле Корбюзье, который проповедовал в своём журнале “L’Esprit Nouveau” (и обобщил в вышедшей в 1923-ем году книге “Vers une architecture”) использование в архитектурной форме духа инженерии и промышленного производства. Исходя из сходных посылок в отношении к машине, индустрии, Гинзбург в своей книге показал, что их роль не является первостепенной в формообразовании. По-новому интерпретировав известную формулировку американского архитектора Сулливана, что «форма диктуется функцией», Гинзбург писал, что формообразование есть производное социальной и технической функции архитектуры. Такое понимание зодчества, как позднее – и его метод функционального проектирования, вывели конструктивизм в авангард современной архитектуры.

Подробно анализируя в «Стиле и эпохе» развитие сменявших друг друга архитектурных стилей в Западной цивилизации, он утверждал, что мы живём в эпоху рождения нового стиля. А конструктивизм считал младенческим периодом современной архитектуры. Но не стилем.

 За пять лет, с 1926-го по 1930-й, редактируя основанный им и Весниными ежемесячный журнал конструктивистов «Современная архитектура», в программных статьях Гинзбург продолжал отшлифовывать свой знаменитый рабочий метод проектирования и пропагандировать идеи современной архитектуры.

Промышленная революция конца 19-го – начала 20-го веков привела к быстрому росту городов и связанному с этим  жилищному кризису. Первая мировая война и последовавший за ней упадок экономики усугубили проблему. Стараясь решить её, ведущие западные архитекторы предложили немало авангардных решений. В двадцатые годы кульминацией работы над массовым жильём для малоимущих явилась знаменитая выставка 1927-го – экспериментальный жилой район в Штутгарте. С различными типами жилья: от компактных односемейных домов до малогабаритных квартир.

В первом «товарищеском конкурсе» на эскизный проект жилого дома в 1926-ом году конструктивисты выступили со своими идеями. В их проектах акцент был сделан на жильё с обслуживанием – «дома-коммуны».

С 1928-го в течение следующих пяти лет Гинзбург посвятил большую часть своей деятельности разработке новых типов жилых домов и квартир. «Научной организации быта», типизации, экономике жилья, малогабаритным квартирам в домах с обслуживанием  –  «домах переходного типа». Итоги этой работы он подвёл в книге «Жилище».

В 1929-ом году, в связи с огромным строительством в СССР новых городов и посёлков, группа конструктивистов во главе с Гинзбургом занялась проблемой «социалистического расселения». В конкурсном проекте «Зелёного города» под Москвой они блестяще использовали развитые их коллегой Михаилом Охитовичем мысли американского архитектора Ф. Райта о дезурбанизации[6]. Пришли к идее линейной системы расселения, линейных городов. Проект получил первую премию, был принят к реализации. Но не был осуществлён из-за его, как их тут же заклеймили – «троцкистских» идей. Среди них: индустриализация и стандартизация строительных элементов, использование местных строительных материалов (дерева, фибролита, соломы), разнообразие типов жилых домов – от общежития и зданий с блокированными квартирами до индивидуальных односемейных домов. Охитович, как главный «троцкист», был тут же арестован.

В начале тридцатых годов журнал конструктивистов был закрыт, Общество современных архитекторов – распущено. Гинзбург продолжал в одиночку. В 1937-ом году выступил на Первом съезде архитекторов СССР с развёрнутой программой индустриализации строительства по всей стране. Никто не поддержал.

В статье, опубликованной в 1928-ом году в Германии, Гинзбург писал, что в СССР выросло новое поколение архитекторов, не знающее архитектурной эклектики, и что поэтому возврата к прошлому нет. На практике оказалось, что эта молодёжь, частично запуганная, а в основном – прикормленная, без ропота поменяла свои творческие взгляды в угоду конъюнктуре.

После очередного идеологического разворота, Сталину конструктивизм больше не был нужен. Укрепив свою единоличную власть к концу двадцатых годов, он приступил к консолидации сил «на культурном фронте». По мнению «вождя народов» авангард своё отслужил, и Сталин решил с ним покончить. Подчёркивание конструктивистами своей лояльности к властям и марксистской идеологии не помогло.

Волю диктатора исполняли его архитектурные опричники, руководимые крайне слабыми профессионально, но потрясающе политически выученными, молодыми архитекторами Каро Алабяном и Анатолием Мордвиновым. Их всех срочно объединили во Всесоюзное общество пролетарских архитекторов – ВОПРА[7]. В изначальном варианте, по первым буквам, получалось ВОПА, что вполне устраивало костяк группы – Алабяна, Мазманяна, Кочара – не в совершенстве чувствовавших нюансы русского языка. Ассоциативно и по существу было бы правильнее. Чтобы замаскировать это, Мордвинову, думаю, пришлось вставить букву «Р».

Сталин повторил трюк со знаменитым «ленинским набором в партию», доверив исполнять свою волю серым личностям во всём обязанным лично ему. Направляемые и поддерживаемые беспощадным «симпатичным грузином», они с нескрываемым удовольствием возглавили идеологическую и физическую расправу с авангардом.

Конструктивисты, во время расцвета их движения в середине двадцатых годов, при всём их полемическом запале в отстаивании своих взглядов, и в мыслях не допускали использование своих политических связей и влияния для подавления противников. Когда они были ведущей архитектурной силой, их оппонент, архитектор-академист Иван Жолтовский строил свой знаменитый жилой дом на Моховой в Москве, в виде Ренессансного Палаццо. И аналогичное по стилю здание Госбанка СССР. Академисты Владимир Гельфрейх и Владимир Щуко строили театр в Ростове-на-Дону. Щуко – здание подстанции Волховской ГЭС. Академист Иван Фомин – здание «Динамо» в Москве. Член группы АСНОВА, их основного конкурента на архитектурной сцене, Константин Мельников – рабочие клубы в Москве. Перечень легко продолжить. Надо отметить, эти архитекторы в травле конструктивистов не участвовали. Не позволяла профессиональная этика. Понятие, неведомое будущим столпам советской архитектуры из ВОПРА.

Краху конструктивизма способствовали многие субъективные причины. Движение базировалось на перспективных строительных материалах развитой технологии будущего. В противоположность этому, плановая советская экономика ориентировала молодую строительную индустрию на отжившие старые методы строительства. СССР – страна практически неограниченных запасов леса. Моральный износ жилья из древесины близок к физическому. Тем не менее, предпочтение в жилищном строительстве было отдано развитию не древесной, а дорогостоящей кирпичной промышленности.

Конструктивизм оказался непопулярен в народе. Этому способствовали не только постоянная травля в печати его проводников и репрессии властей, но и низкое качество строительства, при имитации бетона штукатуркой «по дранке». Настолько низкое, что из-за него Гинзбург решил отказаться от авторства одного из своих проектов, «Дома правительства» в Алма-Ате. Основная масса населения, как и её невежественные руководители, не воспринимала простые чистые формы современной архитектуры. Предпочитали орнаментальный неоклассицизм русской архитектуры девятнадцатого столетия. Такие взгляды могут преобладать в любом обществе. Но в Советском Союзе это было многократно усилено диктаторским влечением Сталина к «героическому стилю». Аналогично родственным наклонностям Муссолини в Италии и Гитлера в Германии. С подобными же результатами. Но с той лишь разницей, что ни итальянские фашисты, ни нацисты в Германии физически с авангардистами не расправлялись.

Сталинисты не выносили интернационализм конструктивистов, их связи с Западом, их относительно свободную трактовку марксизма.

Бороться с конструктивизмом было легко. Государство являлось единственным в СССР заказчиком архитекторов. Противостоять тоталитарной машине было невозможно. 

Репрессии конца тридцатых заставили замолчать и Гинзбурга, «скрытого буржуйского отпрыска». В январе сорок шестого он неожиданно умер в возрасте пятидесяти трёх лет. Незадолго перед тем, как власть принялась крупномасштабно преследовать, а затем – расстреливать еврейскую интеллигенцию.

В моей работе о нём был впервые собран почти полный перечень его проектов, построек, статей и книг, и составлена обширная библиография. Этот материал я передал вскоре библиотеке Академии строительства и архитектуры. Выступил с докладами на семинаре в Институте теории и истории архитектуры[8] и на студенческой Научной конференции. Получил грамоту на Всесоюзном конкурсе студенческих научных работ.

Но когда я отдал своё исследование на отзывы, у меня возникли серьёзные неприятности.

 

*  *  *

 

Началось с того, что я дал почитать своё произведение двум профессорам нашего института – Ю. Ю. Савицкому и К. Н. Афанасьеву. Савицкому – как заведующему кафедрой истории советской архитектуры, а Афанасьеву – потому что слышал, как он рассказывал, что в молодости работал у Гинзбурга.

К тому времени, в начале 60-х, конструктивизм был реабилитирован. Но я не отдавал себе отчёта в том, что, копаясь в его истории, ставлю под сомнение профессиональную репутацию большинства моих наставников, по разным причинам отказавшихся в своё время от своих творческих убеждений.

Примыкавший в какой-то момент к конструктивистам, Афанасьев не задумываясь перекинулся в лагерь их оппонентов. Забросить своих недавних коллег поспешили многие оппортунисты: оставаться в движении стало невыгодно и опасно. Но Афанасьев ещё и превратился в непримиримого врага конструктивизма. Я не знал этого. Поэтому меня крайне удивило, что он не удержался от разгромного отзыва. Безо всяких скидок на то, что рецензирует всего лишь черновой вариант работы, да ещё – студенческой. Надо отдать должное, справедливо обвинил меня в эпигонстве. Но попутно, на каждой странице рецензии, равной по величине моей работе, в недостойных профессора выражениях, полил конструктивизм грязью.

Реакция Юлия Юльевича Савицкого была противоположной. Он пригласил меня домой. Очень хвалил. Аргументировано подсказывал, что изменить, что убрать, о чём вообще не заикаться: «А то ещё, не дай бог, попадёте в неприятность». (Я, например, по незнанию, упомянул имя архитектора С.Н. Кожина, который использовал служебную командировку, чтобы остаться в США –  что было одним из самых страшных преступлений в СССР). Савицкий сказал также, что если захочу развить работу в диссертацию, он будет рад стать моим научным руководителем. Я был польщён.

Афанасьев же меня в покое не оставил. Через несколько дней я был приглашён на беседу к ректору института Николаеву, где они вместе прочли мне лекцию, что и как положено исследовать советскому студенту, о чём можно и о чём не надо писать, и пожурили за злоупотребление студенческой свободой. Такого серьёзного «внимания» к себе и к своему увлечению я никак не ожидал. Считал, что те времена прошли и никогда не вернутся. Самое главное – не по возрасту наивно – не понимал, что к подобным советам следует хорошенько прислушиваться. Это недопонимание привело к тому, что из примерного студента, председателя Студенческого научного общества я стал постепенно превращаться в «проблемную личность».

Неожиданно возникшие неприятности ещё больше разогрели мой интерес к исследованию. Вызвали желание написать на эту тему книгу. Однако чем больше изучал я конструктивизм, историю его возникновения, расцвет и уничтожение, тем яснее было, что даже если и сумею это сделать, в моей стране издать всё равно не удастся.

По инерции я продолжал собирать материал, просто для себя.

 

*  *  *

 

Прошло десять лет. В СССР появилась первая публикация о конструктивизме С.О. Хан-Магомедова: «М.Я.Гинзбург». Несмотря на строгую цензуру и постоянную оглядку на неё автора, книга хорошо рассказывала о Гинзбурге и конструктивизме. В начале семидесятых годов были изданы и другие книги на эту тему.

Прошло ещё десять лет. Моя семья эмигрировала в США. Неожиданно для себя, я опять вернулся к конструктивизму и к истории советской архитектуры. Толчком послужил поразительный в восьмидесятых годах интерес Запада к советскому архитектурному авангарду двадцатых годов и к советской архитектуре в целом. Статьи и книги на эту тему противоречили моему пониманию. Написанные серьёзными учёными, они страдали общим недостатком: применением западной мерки для объяснения событий в евроазиатской стране[9].

Это привело меня к мысли написать серию статей о советской архитектуре. Начал печатать их в журнале Inland Architect. Предполагал позднее использовать этот материал для книги. Намеренно решил не копаться в литературе, полагаясь только на свою память. Никоим образом не рассчитывал состязаться с архитектуроведами. Хотел привнести в исследование предмета личные впечатления человека, жившего и работавшего в той системе. Лично знакомого с людьми и фактами истории советской архитектуры.

 

*  *  *

 

Вспомнилось тогда, как во время учёбы в институте собирал материал для своей книги. Как, решив начать с наследия М.Я. Гинзбурга, разворошил давно забытые проблемы недавнего прошлого. И как,  исследовав все письменные источники и московские сооружения того периода, понял, что нужно поехать и познакомиться с остальными постройками времён конструктивизма.

Для студентов нашего института, путешествовать по стране во время летних каникул было обычным делом. Начало лета уходило, как правило, на то, чтобы собрать денег на дорогу. Подзарабатывали и по пути: за небольшую мзду я, например, рисовал в поездах портреты попутчиков. Во время экскурсий знакомились с народной архитектурой маленьких городков и деревень, делали зарисовки, фотографировали. Получали от всего большое удовольствие. Такие экспедиции поощрялись администрацией института. Иногда нам даже помогали деньгами. Осенью в институте организовывались выставки рисунков, живописи и фотографий по итогам поездок.

В 1962-ом мы ездили вдвоём с моей женой Мариной. И вспоминаем это путешествие как свадебное. Готовились серьёзно. Сделали список зданий и городов, отметили их расположение на карте, рассчитали день за днём, сколько провести времени в каждом из отмеченных пунктов. Но нас, конечно же, ожидали сюрпризы. За тридцать лет прошедших со времён конструктивизма, города выросли, расширились. Найти определённое сооружение оказывалось большой проблемой. У нас не было конкретных адресов, а иногда – и уверенности, что здание было действительно построено.

В городе Нижний Тагил на Урале, например, мы провели целый день в районе под названием «Красный камень». Первый в мире проект жилого «микрорайона» под этим названием был известен мне по фотографиям с модели, из описания, оставленного Гинзбургом и из советской архитектурной критики тридцатых годов. В этих публикациях указывалось, что проект «частично осуществлён». Но мы не нашли никаких следов его строительства.

С другой стороны, в некоторых случаях обнаруживались пробелы в моём списке. В Алма-Ате, столице советского Казахстана, мы осматривали серое полуразрушенное «Правительственное здание», спроектированное Гинзбургом. К тому времени в нём размещался Казахский государственный университет. Неожиданно по соседству  оказалась ещё одна постройка, в которой угадывалась рука Гинзбурга. По возвращении в Москву выяснилось, что это действительно был совместный проект Моисея Яковлевича с Игнатием Милинисом, «Административное здание «Турксиба». Милинис был ещё жив и помог мне идентифицировать постройку. Наверно, в своё время проект не был опубликован из соображений пресловутой советской секретности: железнодорожный объект. Так постепенно разрастался мой перечень проектов и построек не только Гинзбурга, но и остальных конструктивистов.

К моменту путешествия я знал, что в родном городе Гинзбурга, Минске, его зданий не было. В Евпатории, в Крыму, за год до того, я безуспешно пытался найти «Особняк Локшина», известный мне по публикациям. Из краткой автобиографии Гинзбурга, которую я разыскал среди старых бумаг в институтской библиотеке, знал, что этот первый проект молодого архитектора был осуществлён. Но, вероятно, разрушен в войну. Санаторий «Ореанда» в Крыму никак не напоминал известный мне проект. Я знал, что проекты Гинзбурга для Тбилиси, Новосибирска, Днепропетровска, Иваново-Вознесенска и Ростова-на-Дону не были осуществлены. Как и огромный проект реконструкции Севастополя.

            Таким образом, нам с Мариной оставалось посетить только Свердловск (ныне – Екатеринбург), Нижний Тагил, Челябинск – на Урале (в котором по моим предположениям должны были быть постройки Гинзбурга), Алма-Ату – в Средней Азии, и Кисловодск – на Кавказе. Когда я провёл на карте линию нашего маршрута от Москвы через все эти города и обратно, она протянулась приблизительно на девять тысяч километров.

 

*  *  *

 

Одной из главных целей нашего путешествия было увидеть, как сложилась судьба «идеи-фикс» конструктивизма – «домов-коммун»: жилых комплексов, в которых максимальная часть бытовых забот семьи обобществлена и обеспечивается коллективным обслуживанием. 

Конструктивистов особенно привлекал основной компонент коммунистической идиллии – «воспитание нового свободного человека», интересы которого всегда связаны с интересами общества. Они считали своей обязанностью участвовать в создании материального окружения, способствующего этому процессу.

«Дом-коммуна», один из типов их знаменитых «социальных конденсаторов» был изобретён именно для этого. Большинство жителей крупных городов в то время ютилось в «коммуналках».  Это были большие квартиры дореволюционных «доходных домов», заселённые теперь разными семьями покомнатно.  В противоположность этому, в «домах-коммунах» каждая семья получала хоть и малогабаритную, но свою квартирку. Социологически проектирование этих комплексов базировалось на «раскрепощении женщин» (освобождении от кухонного хозяйства и присмотра за детьми) и максимальном вовлечении «коммунаров» в общественную жизнь коллектива. «Дома-коммуны» сулили и экономическую выгоду. Поскольку бытовые потребности семьи удовлетворялись обобществлено, площадь квартир урезалась до минимума. И теоретически их можно было бы за те же средства построить больше. Конструктивисты верили, что таким образом страна поборет жилищный кризис. А этот тип «жилища будущего» станет постепенно всеобщим способом расселения людей.

В бесчисленных, быстро растущих посёлках при возникших тогда «гигантах индустрии» идею «домов-коммун» поддерживало огромное количество обращённых в рабочий класс недавних крестьян, прошедших через дореволюционные и советские рабочие бараки. Это были традиционные приверженцы общинного образа жизни. Они тянулись к обобществлённому быту ещё и потому что «дом-коммуна» оставляя семье клетушку, равную барачной, обещал сделать жизнь более сносной. Убрать из их единственной комнаты приготовление пищи на чадящей «керосинке», хранение портящихся продуктов в «авоське» за форточкой, стирку белья в корыте, уборную в виде тюремной «параши» или общественного «очка» в конце коридора. А также – вывести из неё детей в расположенный поблизости детский сад/ясли. Взамен они получали бы фабрику-кухню, оснащённую современным оборудованием, прачечную со стиральными машинами (индивидуальных машин для стирки тогда ещё не знали) уборную при жилой ячейке, и большие общественные помещения для отдыха и занятий.

В то же время, власти – заказчик, поддерживая это мероприятие, видели в «домах-коммунах» близкую их сердцу коллективизацию (обобществление всего и вся, уничтожение любого индивидуального начала), созвучную проводимой тогда коллективизации крестьянских хозяйств. Партия искореняла идею частной жизни, надеясь, вероятно, контролировать таким образом и семейный быт.

Мы смогли познакомиться с двумя  такими проектами: «Жилкомбинатом» в Свердловске, на Урале, спроектированным М. Гинзбургом, А. Пастернаком, С. Прохоровым и «Жилым комплексом с обслуживанием» в Саратове, на Волге – спроектированным М. Гинзбургом, С. Лисагором, Е. Поповым. Гинзбург не подписался под этим проектом, но я не сомневался: он в нём участвовал. Что и подтвердилось позднее в разговорах с его коллегами.

Это были так называемые «Дома транзитного типа», второе поколение «Домов-коммун». Часть эксперимента: «Создание нового типа жилища для жильца нового типа». Оба комплекса были построены почти одновременно, в начале тридцатых годов. В обоих проектах присутствовал пятиэтажный жилой дом (или несколько, как в Свердловске) и одно-двухэтажный блок обслуживания. 

Жилые дома были спроектированы на основе знаменитой конструктивистской планировки квартиры, так называемой «Жилой ячейки типа «F».

На базе этих ячеек были разработаны как малогабаритные однокомнатные квартиры, так и квартиры с двумя спальнями – значительное новшество для того времени. Каждые две соседних квартиры имели общую ванную (туалет и раковину),  что по тогдашним советским стандартам было почти неслыханной роскошью.

Блок обслуживания вмещал детские ясли/садик, прачечную, несколько комнат для любительских занятий и просто времяпровождения (своего рода маленький клуб), небольшой продуктовый магазин (тоже новшество, по сравнению с «домами-коммунами» двадцатых годов) и помещения самоуправления. Специальная территория была отведена под детские площадки (в Свердловске – в виде внутреннего двора).

Особенно памятным и эмоциональным был наш визит в саратовский комплекс.  Мы случайно встретили там пожилую женщину, бывшую участницу движения за строительство «домов-коммун». Она пригласила нас к себе, поставила самовар и поделилась с нами своей грустной историей.

В конце двадцатых годов вместе с другими энтузиастами она увлекалась идеями «становления нового человека». Большинство населения страны загоняли в социализм силой. Но были и те, кто наивно полагал, что ещё при их жизни вся страна превратится в одну большую коммуну. Верили в коммунизм и думали, что их обязанностью было организовать и построить одну из клеточек будущего общества. Хотели участвовать в «формировании людей нового, коммунистического типа». И думали, что станут образцами таких людей.

Средства на строительство копили годами. Помогали возводить своё будущее жилище вечером и по выходным дням. Не было строительных материалов, не хватало профессиональных строителей. Наконец, в 1932-ом году комплекс был достроен.

Но тут начались непредвиденные проблемы.

В Поволжье был голод. Гибли сотни тысяч людей, несмотря на то, что помощь «голодающему Поволжью» посылал тогда весь мир. «Фабрика-кухня», которая должна была заменить традиционные кухни в квартирах, закрылась. Еду приходилось готовить дома. Поскольку квартиры не имели кухонь, пришлось организовать общественные места для приготовления пищи в торцах зданий. Таких помещений смогли выкроить только шесть (по два на коридор) на все сто двадцать квартир.

Тридцать лет спустя ими всё ещё пользовались.

Подросшая молодёжь начала обзаводиться своими семьями. Ребят этого «дома-коммуны» предполагалось содержать в яслях и детских садах, но на всех мест не хватало. К тому же дети в этих учреждениях почему-то всегда болели. Переехать некуда: в стране был суровый жилищный кризис. Так что их приходилось растить в тех же маленьких жилых ячейках, изначально рассчитанных на двух человек. Ужасные условия не оставляли сил участвовать в общественной жизни даже неисправимым энтузиастам.

Самоуправление вскоре было упразднено. Здание забрали власти, превратившие коммунаров в квартиросъёмщиков. А их собственные деньги, потраченные на строительство комплекса, были «добровольно» зачислены в пользу «фонда строительства социализма». Но протестовать в годы сталинского террора никому не пришло в голову.

Некоторые жильцы поддерживали старые связи, организовывали «субботники» («добровольная» неоплачиваемая работа по субботам) для уборки и поддержания физического состояния здания. Но вскоре даже отъявленные идеалисты потеряли к этому всякий интерес.

В конце сороковых их дети стали обзаводиться семьями. Страна продолжала находиться в хроническом жилищном кризисе. Теперь ещё и послевоенном. В те же переполненные комнатушки, величиной в 15-20 квадратных метров, селились жёны и мужья их внуков (а вскоре – и их потомство). Во время нашего визита там уживались более чем три поколения родственников.

Между тем, дом обветшал, а нынешние владельцы – городские власти, его не ремонтировали, пока не случалась аварийная ситуация.

Многих бывших энтузиастов движения за «новую жизнь» не стало. Кто умер, кто погиб на войне или пропал без вести в сталинских концлагерях. Оставшиеся, в постоянной борьбе за выживание, отошли от своих идеалов. А их потомкам идеи коммунистического образа жизни были безразличны. В своё время они были «рождены, чтоб сказку сделать былью». Теперь в стране мало кого увлекали эти «сказки».

В Москве, Свердловске, Саратове – во всех экспериментальных постройках двадцатых и тридцатых годов нам рассказывали аналогичные истории.

Наша знакомая из Саратовской жилой коммуны была очень тронута тем, что кого-то заинтересовала судьба удивительного эксперимента, в котором она участвовала. В качестве подопытного кролика, что мы тогда ещё не осознавали. И не ставили под сомнение социальную сущность этого опыта над людьми.

Оставив этот аспект в стороне, я попытался впоследствии разобраться в профессиональных просчётах конструктивистов. Работая над диссертацией, связанной с типологией жилища, я понял, что конструктивисты в своих исканиях прототипов жилища будущего коснулись только одной стороны проблемы: величины и планировки квартир и зданий в комплексах с обобществлённым обслуживанием. Увлечённые идеей «строить на века», они не учитывали фактор морального старения построек, особенно – в жилищной архитектуре[10].

В условиях экономической разрухи того времени им трудно было учесть простую вещь: семье среднего достатка, чтобы комфортно жить в городской квартире, надо время от времени её менять. Но даже если бы конструктивисты и думали об этом, в то время в СССР было нереально представить себе, что семьи будут переезжать из одного места в другое по мере изменения своих потребностей.

 Конечно, проблему морального старения городской квартиры можно частично облегчить за счёт строительства жилищ со свободной планировкой[11]. Жилища, где общая площадь ячейки трансформируется в квартиры с различным количеством помещений. И даже при этом, миграция семьи неизбежна. Что и происходит в странах с благополучной, свободно развивающейся экономикой. Но когда к общей нехватке жилья добавлялись советские административные ограничения, миграция становилась недоступной роскошью.

На Западе конструктивистские идеи «домов-коммун» прижились в различных формах[12] наряду с многообразными типами жилья. В СССР они были обречены на провал. Идеалисты советского авангарда недооценивали человеческую сущность и инерцию народа, на благо которого они трудились. К тому же – не понимали противоречивой сути советского строя.

Конструктивисты видели (или хотели видеть) только положительные аспекты советской системы, сформулированные в многообещающих лозунгах и декларациях коммунистической партии, и даже «закрепленные» в законодательстве. Идеи коммунизма привлекательны и заразительны: право на труд, на отдых, на бесплатное образование и лечение, свободу вероисповедания.

Гинзбург, оказавшись после революции в советской стране, примкнул к официальной идеологии, проповедовавшей такие постулаты. И старался  не замечать, что роль «социального заказчика», на которого он работал, присвоила себе партия. Как и остальные советские авангардисты, не мог вообразить, что режим, если понадобится, откажется от своих собственных прокламаций. И что конструктивисты из сторонников режима в одночасье окажутся его врагами. Большинство западных либеральных наблюдателей тоже не видело, что главной целью советской власти являлась власть – любой ценой, в том числе за счёт благосостояния собственного народа.

Идея создания жилищных коммун, как сообщества свободных индивидуумов (людей свободно определяющих своё будущее, как предрекали «отцы» коммунизма,  и как прокламировалось на каждом перекрёстке в Советском Союзе) противоречила идее централизованной власти. Одного этого было бы уже достаточно, чтобы загубить эксперимент с «домами-коммунами». В Советском Союзе, где любая активность считалась частью политической деятельности,  даже более невинные отклонения от допускаемых властями норм не проходили безнаказанно. В результате, идеи «дома-коммуны», так же как впоследствии «де-урбанизм» позднего конструктивизма (расселить всех жителей страны вдоль дорог), были безжалостно раздавлены советской государственной машиной.

Летом 1962-го мы не могли видеть всё это так ясно. И искренне огорчались, что такие новаторские и перспективные архитектурные и социальные эксперименты провалились. Воспитанным советской системой, нам не приходило в голову, что все эти опыты на людях, особенно – в тех условиях и в том виде, в каком они проводились, могли только искорёжить в них всё естественное, личностное и неповторимое.

Впрочем, мы были не одиноки в своих заблуждениях.

 

*  *  *

 

Двадцатые и тридцатые годы остались позади. Прах советского авангарда был давно развеян. И тут, в середине шестидесятых неожиданно «призрак конструктивизма» замаячил вновь. В проектах беспечных студентов, в исследованиях незадачливых аспирантов, и, наконец – в первых постройках.

            Время от времени на поверхности советской архитектуры стали появляться всплески остатков былых социальных исканий времён авангарда. Нелегко было различить конструктивистские идеи «социальных конденсаторов», «инкубаторов становления нового человека» в безликих типовых проектах жилых домов, клубов и домов культуры. Ничего общего не было между убогими, монотонными типовыми советскими жилыми домами, и бесконечным разнообразием «жилищ социалистического быта», о которых мечтали авангардисты. Тем не менее, попытки возродить их архитектурные идеи стали появляться.

Россия, при всей своей инертности, никогда не страдала от недостатка энтузиастов. В середине шестидесятых, один из них, московский архитектор Натан Абрамович Остерман, в прошлом – воспитанник конструктивиста Андрея Бурова, выступил с проектом «Дома нового быта». И опять, как и в случае с конструктивистами, этот эксперимент, наивно базировавшийся на схожих коммунистических идеях, был сокрушен теми же силами. 

В сущности, он являлся развитием концепции «дома-коммуны» на новой экономической и технологической основе.  Социальный раздел был разработан специально собранной Остерманом группой социологов. Они предложили систему отбора будущих жильцов комплекса по общности интересов, предвосхитив ту, которую сейчас применяют в аналогичных  Западных проектах. Это был огромный шаг вперёд по сравнению с конструктивистским подходом.

Главные элементы эксперимента довольно широко обсуждались (в пределах дозволенного) общественностью, прессой и профессионалами. Партийные боссы неожиданно поддержали начинание. После нескольких лет дискуссий, «Дом нового быта»  был построен. Но перед заселением комплекса власти вдруг спохватились: слишком много внимания уделено самоуправлению будущих жильцов, автономии их коллектива.

Вожди задумались, не заразит ли этот пример остальных. Потребовали пересмотра социологических основ дизайна, что означало пересмотр всего проекта.  Началось преследование основных идей и авторов. Поскольку финансирование было в руках властей, то в момент, когда уже заканчивались интерьеры и шла меблировка помещений, они вдруг объявили, что не хватает средств на завершение строительства.

В разгар этой схватки, в ноябре 1969-го у Остермана случился инфаркт, и он умер, в возрасте пятидесяти трёх лет. Шумные споры вокруг проекта приутихли, а вскоре законченный комплекс был без особого шума передан Московскому университету, как общежитие для иностранных аспирантов.

Через 20 лет после Остермана его идеи были использованы в Европе, и разошлись оттуда по всему миру в проектах так называемого «co-housing».

 

*  *  *

 

История с «Домом нового быта» случилась много позже нашего путешествия. А в 1962-ом, когда Остерман только начинал совершенствовать главные идеи своего «Фаланстера» (так мы называли его за внешнее сходство со знаменитыми Фаланстерами Чарльза Фурье) и власти ещё не раскусили его «еретический» замысел, я был всецело поглощён финансовыми проблемами предстоящей нам экспедиции. 

Для нас, как и для большинства соотечественников, единственным способом передвижения была железная дорога. Автомобилей для таких как мы не существовало, а самолёт был не по карману. На железнодорожных билетах можно было крупно сэкономить, покупая их не от пункта до пункта, а сразу на весь путь. Разрешалось бесплатно останавливаться по пути, коль скоро поездка продолжалась в одну сторону. Но такая экономия не решала всех денежных проблем, и конечно ограничивала нас в выборе маршрута. 

При наших очень ограниченных средствах важно было организовать дешёвый, а ещё лучше – бесплатный ночлег. В СССР остановиться в гостинице было не просто. Отелей очень мало, свободных мест – ни одного. Воспользоваться гостиницей могли только «командировочные», забронировавшие место по официальным каналам, или люди давшие взятку. Пришлось искать альтернативу. Решили проводить дни в осмотрах городов, а ночи – в  переездах, на вагонных полках. А в случаях остановки более чем на сутки, ночевать в залах ожидания на вокзалах. Такие ночёвки были не лёгким делом: вентиляции не существовало, толпы пассажиров, крики беснующихся очередей перед кассовыми окнами (билетов всегда не хватало), оглушающие объявления по вокзальному радио. Кроме того, милиция неустанно поднимала спящих для проверки билетов и документов.

Мы старались прибыть в очередной пункт к шести-семи утра и, по возможности, уехать в одиннадцать вечера. И так в течение сорока дней подряд.

В летние дни вагоны, с их металлической обшивкой сильно перегревались. По ночам, правда, вагоны слегка охлаждались, и в течение коротких предрассветных часов можно было подремать.

В советской Средней Азии, где я путешествовал за два года до этого, к проблемам климата прибавлялись и другие. Еда пассажиров (которую они умудрялись поглощать, казалось, 24 часа в сутки) издавала запах, так же тяжело переносимый, как и тот, что разносился по вагону из туалетов, находившихся по обоим его концам.

Ночи я проводил на крышах вагонов. Это было далеко не безопасно: не только потому, что крыши были покатыми, и было рискованно вскарабкиваться на них на ходу поезда по шатающимся ржавым лестницам между вагонами. И даже не потому, что это было строго запрещено и наказывалось. На крышах всегда странствовали подозрительные личности, ночи напролёт игравшие в карты, сводившие счёты в поножовщине, и часто пытавшиеся, по пьянке, сбросить друг друга под откос. Будучи посторонним, было бы обидно пострадать ни за что.

Таких путешественников, как мы, ожидали и другие сюрпризы. В сибирских городах и железнодорожных станциях Марине не разрешали заходить в столовые в брюках. Её единственное помятое платье хранилось в рюкзаке, погладить его и переодеть было негде и некогда. Я выносил ей еду из столовых на улицу, где (опять же – по тогдашним стандартам) есть считалось неприличным.

У нас были самые дешёвые – «сидячие» – билеты. Но почти всегда находилось место поспать на «третьей», багажной, полке. Она была узкой и располагалась очень близко к потолку. А вдоль неё проходила горячая труба. Но в этот промежуток можно было забраться и даже подстелить под себя что-нибудь из одежды. Спать там было опасно, в любой момент можно было во сне свалиться (что с некоторыми и случалось) от резкой остановки поезда.

Попробуй заснуть на этой полке, даже зверски устав от дневной беготни. И жёстко, и душно, и шумно. Лёжа на верхотуре и пытаясь заснуть, я часто размышлял о том, с чего же началась моя тяга к архитектуре двадцатых годов. Что в ней было такое, притягивавшее меня к этим людям, их проектам, идеям, зданиям, их образу мышления. Найти ответ было трудно. Провинциал, другое поколение, казалось бы – часть толпы, живущей по принципу: «не высовывайся».

Многое передумывалось ночами на «третьей» полке...

 

*  *  *

 

Ярче всего возникал эпизод второго года учёбы в Архитектурном институте в 1959-ом году. Меня пригласили помогать группе наших профессоров, работавших над международным конкурсным проектом экспериментального жилого района в Москве. Стараясь оправдать их доверие, я не отрывался от чертёжной доски, ничего не замечая вокруг себя.

Кто-то угрюмый и неразговорчивый время от времени приходил работать за соседней доской. Иногда он появлялся с чем-то, напоминавшим куски глазурованной обожжённой  глины. Я догадывался, что это были эскизы модели. Необычный и странный способ строить архитектурный макет. Я ни разу не обменялся с ним ни одним словом. Он не был ни студентом, ни аспирантом (не подходил по возрасту), ни педагогом. От него всегда попахивало спиртным. Я заметил, что мои профессора относились к нему покровительственно, снисходительно, и я бы сказал – слегка с состраданием, но уважительно. Появлялся он нерегулярно, иногда пропадал на несколько дней. А потом и вовсе исчез.

            Вскоре разнеслось: умер Иван Леонидов. Один из последних лидеров конструктивизма. Тот самый, чья «леонидовщина» в двадцатые годы оказала неизмеримое влияние на целое поколение молодых архитекторов.

Как жаль, что я не узнал человека, мастерившего макет рядом со мной!

С опозданием упрекая себя, стал вспоминать, где и когда услышал о нём впервые.

Это было всего лишь за восемь лет до того, а казалось – в прошлой жизни. В моём родном Харькове, на Украине. Я был студентом архитектурного факультета Харьковского строительного техникума. Шестнадцатилетним подростком, летом 1951-го года подрабатывал маляром. Наша библиотекарь Фелиция Фёдоровна уговорила меня покрасить несколько помещений библиотеки (бюджетных денег на это не было). В обмен, нарушая строгие советские правила, разрешила мне покопаться в «закрытом» библиотечном фонде, в старых, всеми забытых, книгах и журналах. Я давно мечтал об этом. Вот так, наслаждаясь этим занятием, случайно наткнулся на утаённую от публики подшивку архитектурного ежемесячного издания конструктивистов «Современная архитектура» за все пять лет его существования: с 1926-го по 1930-й год. И был изумлён. Познакомился с чем-то абсолютно непохожим на то, чему нас учили.

Мне давно нравился комплекс зданий ГОСПРОМа на самой большой тогда в мире площади Дзержинского в Харькове. Достопримечательность города, он привлекал меня масштабом и игрой сложно переплетающихся объёмов.

Журналы, на которые я наткнулся, были заполнены проектами, напоминавшими мне ГОСПРОМ. Сопровождавшие их тексты были написаны языком, неизвестным мне по современным публикациям. Задор их полемики, суть которой я с трудом улавливал, заставлял работать моё воображение.

Как и большинство из моего окружения, я верил всему, что слышал от учителей. И был заинтригован: почему никто из них никогда ничего об этом не рассказывал? Зачем же спрятали эти журналы в «закрытый фонд»?

Наступившей осенью мои первые эскизы очередного курсового проекта были подражанием конструктивистским формам. Думаю, что удержаться от этого я не мог – запретный плод сладок. Хотя, скорее всего, делал это из озорства.

Архитектуру в нашем техникуме преподавали жизнерадостная и весёлая Нина Акимовна Дудник и всегда серьёзный Семён Абрамович Тульчинский. Сорокалетняя Нина Акимовна, дочь репрессированного в тридцатые годы видного украинского руководителя, вела у нас историю архитектуры и архитектурное проектирование. Семён Абрамович, бывший беспризорник, а затем – комсомольский секретарь в знаменитой колонии Макаренко и фронтовик, был известным харьковским архитектором, руководителем мастерской. Построил в Харькове стадион «Динамо» и написал на эту тему книжку. Мы любили своих педагогов. Оба они, как и все архитекторы, которых допускали к работе, были приверженцами официального  стиля: «Соцреализма». В архитектуре он проявлялся тогда в следовании художественным канонам позднего Ренессанса – Cinquecento. Нас учили закономерностям декоративного оформления итальянских дворцов шестнадцатого века. Времени, «когда мировая архитектура достигла полного и окончательного совершенства». Оспаривать такой постулат никто не смел.

Реакция на мои «конструктивистские» эскизы оказалась более чем неожиданной. Семён Абрамович был в шоке. Он тут же их спрятал («не дай бог, кто увидит») и отвёл меня «поговорить». В тот вечер мне было сказано, что появляться с такими проектами очень опасно: «многие загремели в лагеря и за меньшее». «А леонидовщина (так я впервые услышал этот термин) уж точно ни к чему хорошему не ведёт». Тульчинский любил меня, искренне старался охранить от неприятностей. Я ведь не понимал, что играю с огнём.

Естественно, эта реакция только подогрела интерес. Несмотря на свою комсомольскую преданность режиму, я решил разобраться, в чём же конструктивистов обвиняли. Пытался понять, что в их идеях опасного. Зарылся в библиотеку, в их публикации. К тому времени мы с библиотекарем были уже друзьями. Большинство конструктивистских идей до меня всё же не дошло. Запомнил некоторые имена. В том числе – Леонидова. Вначале его работы показались мне, как бы это мягко сказать – безумными. Однако очень понравилось, как он их подавал.

Вскоре по настоянию учителей мне пришлось прочесть только что появившуюся книгу М. Цапенко «О реалистических основах советской архитектуры». Среди всяких других утверждений, нашёл в ней, что конструктивисты не только ошибались в своём понимании архитектуры, но и являлись «агентами американского империализма». Они, Леонидов в частности, развращали умы молодёжи. А многие были представителями «международного сионизма» (в СССР – очень серьёзное обвинение). «Яркий пример тому – сионист Моисей Яковлевич Гинзбург».

Книга, с её циничным языком и страшным налётом антисемитизма, была так напичкана явными несправедливостями, что даже мой закоснелый конформизм не выдержал. Что-то здесь было очень неправильно. Спонтанно опять ринулся в запретное книгохранилище. С твёрдым намерением разобраться до конца со «зловредной» архитектурой.   

Я был уже на год старше (мне было семнадцать) и хорошо понимал, что может случиться, если меня застигнут за этим занятием. Незадолго до этого три моих однокурсника были арестованы как «английские шпионы». Их поймали «с поличным» – слушающими западную музыку по Би-Би-Си. Одновременно, тоже в Харькове, другой будущий архитектор и учёный, Абрам Гольдштейн, был уличён в изучении наследия американского архитектора Фрэнка Ллойда Райта. Он отделался лёгким испугом. Выгнали из института, но, по счастью, не дали «срока». После смерти Сталина ему разрешили закончить учёбу. Через несколько лет он написал о Райте книгу. Однако времена опять изменились, и он «добровольно» оказался в Казахстане. После двадцати лет борьбы его первая и единственная в СССР книга о великом архитекторе двадцатого века увидела, наконец, свет. 

В том же страшном 1952-ом был расстрелян цвет советской еврейской интеллигенции.

Чем больше я читал запретные журналы и знакомился с работами и статьями конструктивистов, тем больше мне нравилась их трактовка архитектуры. Не поиск «правильных» пропорциональных закономерностей в декорировании фасадов зданий, а системное осмысливание художественных и пространственных задач проекта. То, что они называли конструктивным мышлением. При моём советском воспитании, их концепция «социальных конденсаторов», создания материальной среды для формирования новых бытовых отношений, например, выглядела очень привлекательной.

Прошло всего двадцать лет с тех пор, как они ушли, мне казалось, в глубокую историю. Вот уж не думал, что доведётся кого-нибудь из них повидать.

Через семь лет, в 1959-ом, смерть Леонидова вернула меня в действительность. Я вдруг понял, что ещё не поздно попытаться отыскать этих людей. Постепенно нашел и встретился почти со всеми ещё живущими тогда участниками движения.

Это были интересные встречи.

 

*  *  *

 

Почти все, кого я разыскал, покинули конструктивизм в начале тридцатых годов. Продолжать исповедовать его идеи стало опасно.

Когда я начал собирать информацию о конструктивизме, не все хотели говорить о прошлом. Некоторые стыдились, другие всё ещё боялись. Георгий Вегман, например, в мастерской которого я незадолго до этого успел поработать в Харькове (куда он как немец был выслан из Москвы) просто отказывался касаться этой темы. Первыми, с кем я беседовал, были Игнатий Милинис, Яков Корнфельд, Николай Красильников.

Мой земляк, бывший харьковчанин, Игнатий Францевич Милинис, работавший в то время в техотделе Моспроекта, гордился своим конструктивистским прошлым, и был готов отвечать на любые вопросы. Яков Аронович Корнфельд, преподававший в нашем институте, вёл себя осторожно. Николай Красильников с удовольствием вспоминал прошлое. Увлечённо рассказывал о своей исследовательской работе с Гинзбургом в секции Стройкома РСФСР. Беседы с ним привели к моему увлечению идеями конструктивистов в жилище.

Я продолжал свои поиски, помня, как упустил возможность поговорить с Леонидовым.

Как только в 1961-ом у меня был готов черновик статьи о Гинзбурге, я воспользовался им как предлогом для более серьёзных разговоров о лидере конструктивизма и об их движении в целом.

Первый, к кому пришёл, был Алексей Пастернак. Он жил в том самом экспериментальном здании на Гоголевском бульваре у метро «Кропоткинская», которое спроектировал вместе с группой других конструктивистов[13] в начале тридцатых годов.

За два с небольшим года до того, его брат Борис Пастернак, опубликовавший на Западе свой знаменитый роман «Доктор Живаго», был ошельмован властями и был вынужден отказаться от Нобелевской премии. Великий лауреат не вынес гонений и через полтора года умер. В то время, когда я искал встреч с архитектором Пастернаком, его семья испытывала постоянные неприятности, давление властей, и он имел все основания помалкивать и вести себя сдержано. Сейчас через много лет мне остаётся только благодарить его за время, которое он мне тогда уделил. И за замечательный рассказ о Гинзбурге.

Пастернак отзывался о нём, как о ярком упорном человеке. «Умный, энергичный, талантливый. Постоянно находил интересную работу и правильных людей на правильное место, – говорил Пастернак. – Полон своих идей, Моисей Яковлевич всегда отыскивал что-то ценное у других. Было большим удовольствием работать с ним». И всё же, беседуя о Гинзбурге около двух часов, Пастернак преднамеренно уходил от серьёзного разговора о конструктивизме.   

Послал меня к нему Иван Николаев. Директор нашего института, единственного «Архитектурного» в то время в СССР. Он стал известным как конструктивист в связи с постройкой студенческого общежития «Дом-коммуна» в Москве. Устранился от конструктивизма, как только счёл это необходимым. Проектировал в дальнейшем промышленные объекты  в мастерской братьев Весниных, к тому времени – тоже бывших конструктивистов.

О нём рассказывали занятную историю. Когда Ле Корбюзье приезжал в тридцатые годы в Москву, Николаев, как молодой способный архитектор, свободно владеющий французским, был приставлен к нему и провёл с ним много времени. В 1957-ом году на Всемирной  выставке в Брюсселе Николаев опять встретился со знаменитым французским мастером, и спросил у него, что он думает о современной советской архитектуре. Говорили, что Ле Корбюзье, восхищавшийся когда-то молодым многообещающим советским модернизмом, ответил: «Разве эта архитектура существует?» И не захотел признать Николаева. По слухам, седовласого, представительного профессора Московского архитектурного института Николаева видели в тот день блуждающим по выставке босиком, пьяным и плачущим. 

Зная, что ходят такие сплетни, Иван Сергеевич, когда я выспрашивал его о встречах с Гинзбургом, как бы между прочим, рассказал мне, что однажды на Всемирной выставке он пришёл на приём в честь архитекторов в новых туфлях. Они были тесны, и он снял их за столом, а потом не смог найти. Так или иначе, можно только догадываться, как тяжело было ему всю жизнь вспоминать своё отречение от идеалов молодости.

Николаев упоминал Гинзбурга с большим уважением и ссылался на то, как высоко ценили Моисея Яковлевича братья Веснины. По Николаеву, Гинзбург был разносторонне талантливым человеком, как архитектор, и как  организатор и общественный деятель. Николаев был уверен, что «Общество современных архитекторов» и его знаменитый журнал «Современная архитектура» (тот самый, наткнувшись на подшивку которого мне повезло оказаться на крючке конструктивизма) –  случились исключительно благодаря Гинзбургу. «Александр Веснин считался председателем ОСА. Но это было номинально. Занимался всем Гинзбург. Только благодаря его организаторским способностям братья Веснины, Леонидов, Барщ, Пастернак и многие другие, абсолютно разные архитекторы, могли работать как группа единомышленников».

Даже разгром конструктивизма Николаев объяснял тем, что «всё развалилось, когда Гинзбург стал концентрироваться больше на своих проектах, чем на движении в целом».

Николаев лукавил. Он не мог не помнить, что в то время даже просто принадлежать к конструктивистскому движению было рискованно. Сам едва ноги унёс.

В заключение, он подсказал мне, как искать оставшихся в живых его бывших коллег. И снабдил телефонами некоторых из них.

Далеко ходить не пришлось. Многие преподавали в нашем институте. Среди них – Иван Соболев и Михаил Парусников. Соболев распространяться о конструктивизме не хотел. «Дела давно минувших дней». Парусников был педагогом в моей группе. Как и Соболев, в начале тридцатых годов одним из первых отрёкся от конструктивизма. И ретировался в лагерь противников движения – «школу Жолтовского», «ретрограда», по определению конструктивистов. Позднее стал известен, как главный архитектор штаб-квартиры КГБ в Минске, за что был награждён Сталинской премией. Крепко пил. Ни разу я не встречал его трезвым. Серьёзно разговаривать с ним о конструктивизме было бесполезно.

Два других моих преподавателя, Михаил Синявский и Михаил Барщ, бывшие конструктивисты, были лучшими профессорами института. Оба – обаятельные интеллигенты. Они тоже перешли к Жолтовскому вскоре после Соболева и Парусникова. И тоже не хотели говорить о Гинзбурге, и о конструктивизме. Тем не менее, Барщ пригласил меня  домой, и мы провели вечер в разговорах о его старом друге, Михаиле Охитовиче. Перед уходом он подарил мне надписанную ему статью Охитовича. Храню её как одну из самых ценных реликвий. Марксист Охитович занимался социологией расселения и градостроительства. Его изобретательные идеи оказали большое влияние на конструктивизм и, в частности – на Гинзбурга. Власть таких людей как Охитович, не терпела. Он исчез в ГУЛАГе, как и другие, ему подобные: Георгий Агапьев, Сергей Лисагор и многие другие.                                               

 

*  *  *

 

С некоторыми бывшими активистами движения я встретился случайно и общался кратко. Но одна из таких мимолётных встреч, с Николаем Колли, сильно повлияла на мою жизнь.  В сороковые и пятидесятые годы архитектор Колли, один из авторов проекта известнейшей советской стройки, ДНЕПРОГЭСа, держался в тени. Для этого у него был серьёзный повод: он помогал в своё время Ле Корбюзье проектировать и строить Дом Центросоюза в Москве. И работал, в связи с этим, некоторое время у него в мастерской в Париже.

Даже менее близкий контакт с иностранцем считался в Советском Союзе преступлением. Мой приятель, молодой архитектор Саша Рябушин (будущий доктор архитектуры, профессор, секретарь правления Союза архитекторов СССР, академик) оказался однажды в ресторане за соседним столиком с какими-то иностранцами, затеявшими с ним разговор. Он знал немецкий. Иностранцы попрощались и ушли. А их компанию задержали взявшиеся ниоткуда безликие люди в штатском. «Побеседовать». На целый вечер. После этой «беседы» Александр Васильевич всю жизнь обходил иностранцев за версту.

В год моего выпуска из института, перед защитой дипломных проектов, Колли был назначен председателем Государственной комиссии.

К этому времени, несмотря на то, что мои оценки почти по всем предметам в течение всех шести лет были отличными, отношения с институтской администрацией серьёзно ухудшились. Дух конструктивизма меня испортил.

Ещё совсем недавно, до середины пятидесятых годов, преподавание архитектуры в нашем институте в течение двадцати лет было основано на «изучении классического наследства». Моё обучение архитектуре в Харькове, как выяснилось, было упрощённой копией – московского. Студентов и здесь натаскивали на копировании архитектурных построек позднего ренессанса и псевдоклассической русской архитектуры начала 19-го века, стиля «ампир». На этом выросло поколение архитекторов, в том числе профессоров института, которые другого подхода к предмету не ведали. Представители старшей плеяды наших наставников были либо запуганы репрессиями тридцатых годов против авангардистов, либо сами участвовали в их гонениях.

Но в середине пятидесятых единственный хозяин ресурсов централизованной экономики – советская власть – сообразила, что «излишества в архитектуре» (так это теперь называлось) не по карману, и поменяла курс на сто восемьдесят градусов. После двадцатилетнего копирования классики было указано «осваивать передовой зарубежный опыт». Что на практике было истолковано: «копировать западную архитектуру». Исполнители прежней доктрины растерялись. Многие оказались не у дел. Потом сориентировались и принялись исполнять старые песни на новый лад.

В начале моей учёбы нас заставляли вычерчивать и раскрашивать проекты построек русских архитекторов 19-го века: Воронихина, Казакова, Росси. А уже через два-три года мы копировали построенные незадолго до этого музей Гугенхайма в Нью-Йорке, по проекту Фрэнка Ллойда Райта, и здание Юнеско в Париже – Пьера Луиджи Нерви. В библиотеке появились ещё недавно запрещённые в СССР западные архитектурные журналы. Стали употребляться новые имена: Алвар Аалто, Ээро Сааринен, Уолтер Гропиус, Мис ван-дер Рое, Ле Корбюзье, Нимайер, Нейтра.

В преподавании остался старый метод – не изучать суть подхода этих мастеров к архитектуре, а копировать внешние атрибуты их проектов. Поощрялось брать свежий западный архитектурный журнал и с него бездумно срисовывать очередной проект. В учебном процессе – внешне безобидная, хоть и вредная, привычка. Но когда этим занимаются практикующие архитекторы, в стране, где строительная индустрия скатилась в предыдущий век, а металл и железобетон в дефиците (ушли «на оборону»), результат оказывается более чем печальным. Привыкшие «делать архитектуру» в виде украшения фасадов, советские архитекторы позабыли о своей главной роли – организаторов пространства.

Кроме того, в «Строительных нормах и правилах», их новой библии, ничего не говорилось о композиционной игре плоскостей и объёмов, фактуре и цвете материалов. «Западные примеры» не помогали. Не та технологическая база, не то понимание своего места в сложном процессе создания материального окружения.

Происходило как раз то, против чего всегда протестовали конструктивисты. Изучая их теорию и практику, я чувствовал, что обретаю в своей специальности солидную мировоззренческую базу, не совпадающую с тем, на что меня ориентируют в классе. И осознавая свою правоту, стал проповедовать конструктивистские идеи при каждом удобном случае.

В своей интерпретации. Организация плана здания как производная его функции, а не абстрактной композиционной схемы. Объёмное решение здания изнутри наружу, с использованием приёмов местной народной архитектуры, но не стилизацией под неё. Эстетическая выразительность как функция пространственной организации, а не надуманная приставка к ней.

Не могу сказать, что мои учебные проекты были на уровне этих прокламаций. Но я старался. Ни мало, ни много, считал, что на мою долю выпало продолжить и развить идеи загубленного в расцвете сил конструктивизма.

При этом был несдержан, вёл себя по-мальчишески дерзко, вызывающе, «лез в бутылку» по любому поводу и без него. Вспоминать стыдно. Не мудрено что, сам того не желая, крепко обозлил бывших могильщиков конструктивизма, занимавших теперь высокие посты в институте. В конце концов, настолько вывел из себя одного из руководителей моего дипломного проекта, профессора Сатунца, что на защите он решил выступить против меня, своего подопечного. Беспрецедентный случай. Объяснял он это тем, что был категорически не согласен с архитектурными идеями моего проекта. (И стал моим заклятым недругом. Даже поклялся, что при его жизни я никогда не вступлю в Союз архитекторов, где он был главным в комиссии по приёму. Когда через два года я решил это сделать, моё заявление о вступлении было отклонено без рассмотрения. Пришлось подать ещё раз, когда он уехал в отпуск. Был принят, к его безумному неудовольствию).

Но главной причиной моих неприятностей в институте оказалось беспочвенное подозрение в нелояльности. Мало мне было проблем с конструктивизмом, написал вместе с двумя другими студентами злополучное письмо в «Комсомольскую правду» о проектах предполагавшейся тогда Всемирной выставки в Москве, отказался «сотрудничать» –  доносить на соседей в общежитии...

Шло к тому, что за дипломную работу я положительной оценки не получу. Я оказался перед реальной перспективой остаться без диплома об окончании института. По правилам тех лет, это значило, что мне придётся поработать без него пару лет, а потом попытаться стать архитектором ещё раз.

Невысокий, лысый, в очках с толстыми стёклами, Колли долго изучал выставленные мною чертежи. По несколько раз возвращался к уже просмотренному. Когда вернулся на своё место, было видно, что проектом остался доволен. В своём заключительном выступлении, после того как я ответил на все вопросы (а точнее – нападки) оппонентов, он заявил, что поддерживает мою аргументацию и приветствует нетрадиционный формат работы. 

Позже мне стало известно, что при обсуждении моего дипломного проекта за закрытыми дверями заместитель директора института, наш негласный резидент КГБ  Л. П. Лукаев, представил комиссии письмо от дирекции и партийного бюро. В нём предлагалось не выдавать мне диплома из-за моих «сомнительных аполитичных выступлений». Колли взял меня под защиту и сказал, что лояльность студента его не интересует, и к качеству проекта, о котором он очень высоко отозвался, не имеет отношения. Как компромисс, предложил присовокупить письмо-донос к протоколу.

Услышав об этом, я поразился его мужеству. Понятно, он  никогда не забывал, как власти обошлись с ним и его сподвижниками. Не мог простить им вынужденного отказа от своих убеждений. Но в тот раз, я думаю, он просто сорвался, увидев, как со мной поступают, да ещё пытаются сделать его сообщником расправы. Авторитет Колли, почётного архитектора и председателя комиссии (не надо забывать, что в России «председатель» значит «босс») был настолько велик, что многие колебавшиеся члены комиссии не посмели голосовать «против». Я получил отличную оценку и диплом «с отличием».

Думаю, что, может быть, на поведение Колли повлияло и то, что в моём проекте я попытался использовать некоторые знакомые ему, а тогда – забытые, идеи конструктивистов в жилищной архитектуре. И он как бы получил привет из своей молодости.

В секции жилища Стройкома, руководимой Гинзбургом, под занавес их деятельности, в начале тридцатых годов была начата работа по оптимизации зданий и квартир с помощью математических моделей. Я этим заинтересовался и понял, что теперь, в начале шестидесятых, в век зарождения компьютеров, можно развить эту мысль на новой технологической базе. Что и сделал в своей дипломной работе. В чём-то мои наставники были правы, когда противились моему увлечению. Как очень точно пошутил профессор Михаил Синявский: «Его послали подстрелить зверя, а он вместо этого придумал новую систему ружья». В дипломной работе в те времена от студента, прежде всего, требовалось показать, что он может ответить на вопросы программы красивым объёмным решением и владеет техникой подачи проекта. Но я посвятил этому тоже немало времени, и Колли не зря цокал языком, близоруко «принюхиваясь» к моим планшетам.

            Он подозвал меня после защиты и пригласил побеседовать. Что само по себе было большой наградой. Посоветовал, не откладывая, довести работу до кандидатской диссертации («Вы уже почти там, молодой человек»). Мне удалось это сделать, но через много лет. Я не стал задавать вопросов о конструктивизме, надеясь поговорить с ним об этом в следующий раз. Этого не случилось, ибо вскоре я оказался в Сибири. А через год Колли умер.

На традиционной ежегодной выставке отличных дипломных проектов, моего не оказалось. Лукаев распорядился его уничтожить. Я огорчился, но «против лома нет приёма». Был к этому готов. Член дипломной комиссии, Исмаил Галеевич Гайнутдинов, уже поделился со мной деталями инцидента при обсуждении проекта.

Через год, появившись в институте, я случайно встретился с нашим всеми любимым и уважаемым профессором Александром Александровичем  (Сан Санычем) Поповым. Мы с ним были хорошо знакомы. Одно время он курировал институтское Студенческое научное общество, когда я был его председателем. Позвал меня в свой кабинет и закрыв двери, тоже, как член злополучной комиссии,  рассказал о закулисной возне на моей защите. А потом, заговорщицки улыбнувшись, приподнял занавеску, за которой чинно в ряд стояли все сорок планшетов моего дипломного проекта. Я был тронут до слёз. Вручил мне их целёхонькими вместе с фотографиями и негативами к ним. Оказывается, узнав о решении Лукаева, он тут же спрятал их на своей кафедре и заказал на всякий случай фотографии. «Как же так, милый мой, – приговаривал он, – это же готовая диссертация. Такому пропадать нельзя».

 

*  *  *

 

После окончания института меня послали в Сибирь. Работать не по специальности – землеустроителем. Не только о диссертации – об архитектуре предлагалось забыть. (Явный реванш Лукаева[14] с компанией). Было больно и обидно. Однако жизнь в Сибири приносила и радости. Получал удовольствие, объезжая верхом на лошади (пришлось научиться) крестьянские угодья, знакомился с интересными людьми. Развлекался. Особенно, когда не было дождя, снега и ветра с морозом ниже 20-ти градусов. Платили мне сущие копейки, и сводить концы с концами, особенно поначалу, было туго. Стал искать, как бы подзаработать на стороне. Помня, что я всё же архитектор, решил писать небольшие статьи об архитектуре в местные газеты. Деньги были маленькие, но хватало даже посылать кое-какие гроши Марине. Она с грудной Ланочкой осталась в Москве. Надо было заканчивать учёбу. Вскоре, вообразив себя большим журналистом, решил попробовать свои силы на телевидении. Там платили лучше.

В местной телестудии, в Новосибирске, удалось получить заказ на сценарий серии передач об архитектуре. Отнеслись ко мне очень дружелюбно. Теперь, по правилам телевидения, надо было принести отзыв какого-нибудь специалиста в этой области. Я поспешил в местный строительный институт, в котором был архитектурный факультет. Там меня отослали к «товарищу Кузьмину».

Сердце заколотилось, едва услышал эту фамилию. Не верилось. Неужели тот самый Николай Кузьмин? Конструктивист, чьё имя не сходило когда-то со страниц советской архитектурной прессы.

Оказалось – да, он.

Когда сталинисты принялись громить конструктивизм, любая течь в крыше, любой действительный или надуманный промах в проектировании, становились предлогом для самых суровых обвинений, в том числе – во вредительстве. За этим следовали концлагеря, тюрьмы, расстрелы. «Дом-коммуна» Кузьмина был одним из таких примеров.

Это был проект, в котором общеизвестные идеи «домов-коммун» были доведены до потерявшей всякий смысл утопии.  

Взрослым было положено спать в группах по шесть человек (мужчины и женщины – отдельно) и в группах по два («известных ранее как «муж» и «жена»). Пища принималась в общих столовых. Никакой семьи в общепринятом понимании не было. Дети должны были жить отдельно, «связанные со взрослыми посредством тёплых коридоров». Бывшие «муж» и «жена», хоть и спали вместе, но в остальном – растворялись в строго построенном Кузьминым коллективе.

Всё это дало властям довольно обоснованный предлог для обвинения конструктивистов в сатирическом искажении коммунистических идей, граничащем с вредительством. Зная об этом из литературы, я был уверен, что Кузьмина давным-давно казнили. Оказалось – жив-здоров, крепок, худощав и строен в свои шестьдесят с небольшим, преподаёт архитектуру.

Разговаривает короткими обрывистыми, чётко сформулированными фразами. Двигается резко и нервно. Высказывается безапелляционно. И продолжает генерировать идеи.

Когда мы встретились, он был увлечён проектом заводского строительства зданий из сборных элементов, доставляемых на площадку при помощи дирижаблей. «Чистая идея всегда великолепна, – говорил он. –  Представьте, в дикой тайге – вдруг эскадрон дирижаблей. Вместе с энтузиастами и домами. Расчищается площадка. Крупные объекты собираются в лежачем виде. Никаких тяжёлых кранов, дорогостоящих подмостей. Работа идёт быстро. Время – деньги. Всё по графику. В заданное время, дирижабли возвращаются. Короткая команда – и здания подняты. Поставлены на места. Жители организованно заселяются».

Работать в Сибирь «добровольно» его собственноручно послал в пятидесятые годы тогдашний Первый секретарь компартии Никита Хрущёв. На одном из знаменитых хрущёвских приёмов «для творческой интеллигенции», Кузьмин сумел затеять спор с «хозяином». После короткой яростной перебранки Кузьмин схватил Первого секретаря за грудки. Трудно было в это поверить. «Такое не могло пройти безнаказанно, – сказал об этом с досадой Кузьмин. И добавил по-детски обиженно: –  Он начал первый».

«Товарищ Кузьмин» убил мои телевизионные сценарии.  Особенно ему не понравилось – про историю советской архитектуры, и в частности – о конструктивизме. «Конструктивизм был ошибкой. Все конструктивисты заблуждались», – говорил Кузьмин. Исключая его, конечно. –   «Гинзбург не стоит упоминания. И вообще, молодой человек, архитектура не для телевизионных передач. Человек с улицы её никогда не поймёт».

До сих пор удивляюсь, как ему удалось сохранить свои наивные бескомпромиссные убеждения в течение стольких лет тяжелой жизни.

Мне он очень нравился.   

Я ему тоже пришёлся чем-то. И он принял серьёзное участие в моей судьбе. Изобрел план, как вырвать меня из землеустройства в архитектуру. Для этого выбил для меня место в «целевой» (без экзаменов и прочих ограничений) аспирантуре Московского архитектурного института. Предполагалось, что в дальнейшем буду преподавать архитектуру на его кафедре. Я ухватился за эту идею. Но всё те же Лукаев с компанией не допустили её осуществления. 

Когда в одном из разговоров я напомнил Кузьмину, что бывшие «вопровцы» до сих пор ворчат о его якобы пропаганде идеи «общих жён», в том самом «Доме-коммуне», он ответил: «Бог с ними. Пусть думают, что их жёны не общие».

 

К сожалению, в любом движении всегда достаточно экстремистов, чтобы его взорвать. Беда Кузьмина была в том, что он был одним из таких людей. Мои встречи с ним укрепили во мне растущее восхищение  позитивной сбалансированной позицией его коллег – конструктивистов.

Кузьмин помог мне лучше увидеть этих людей, наивно веривших в коммунистический идеал социального равенства.

 

*  *  *

 

Размышляя об  экстремистах, вспоминаю талантливейшего архитектора Константина Мельникова. Многие исследователи считают его конструктивистом. Не в последнюю очередь, потому, что он сам называл себя таковым. Хоть и входил формально в группу их оппонентов – АСНОВА.

Мне довелось несколько раз с ним встретиться. Естественно, расспрашивал его о конструктивизме. Он туманно объяснял его, как «эмоциональное выражение конструкций». Я понял, что задавал вопрос явно не тому человеку.

В 20-е годы идеями конструктивизма было наполнено архитектурное «силовое поле». Будучи одарённым современником конструктивизма, Мельников непроизвольно впитывал его идеи и по-своему их интерпретировал. Достаточно вспомнить замечательный «Клуб Русакова», прекрасный архитектурный эксперимент, послуживший, увы, объектом главных нападок на конструктивизм. Не принижая вклада Мельникова в мировую архитектуру двадцатого века, его никак нельзя считать конструктивистом. Лидеры направления считали его «попутчиком», вредящим движению. Никогда не публиковали его работы в своём журнале «Современная архитектура». Его «модернизм» вместе с объявляемым им альянсом с конструктивизмом помогал подрывать его.  

 

*  *  *

 

Сейчас мало кто оспаривает очевидное влияние конструктивизма на мировую архитектуру. В своих проектах и постройках, в теории архитектуры конструктивисты сумели оказаться выше догм коммунистической идеологии, в плену которых они были. Достаточно вспомнить их достижения в теории расселения и градостроительства, в массовом городском жилище, открытость и демократичность клубных зданий, идеи трансформируемых клубных залов. Их формальные поиски, видение Леонидова до сих пор встречается во многих современных проектах.

Но не все знают, например, изначальных авторов известной «марсельской ячейки» Ле Корбюзье, с её знаменитым разрезом: коридор на каждом третьем этаже и квартиры перекрывающие одна другую (гинзбурговская стройкомовская ячейка «F»). Она появилась впервые за двадцать лет до марсельского комплекса великого французского мастера в конкурсном проекте студентов Ленинградского института гражданских инженеров Анатолия Ладинского и Константина Иванова, выполненном под руководством их профессора Андрея Оля и  опубликованном в 1927-ом.

Насколько я знаю, Константин Афанасьевич Иванов был практически единственным из встреченных мною конструктивистов, кто никогда не изменял идеям движения. В конце тридцатых, в годы наиболее жёстких репрессий против конструктивистов, он не побоялся написать диссертацию, основанную на конструктивистских идеях. Поплатился за это своей карьерой. Пришлось зарабатывать на жизнь изготовлением кукол.

Вскоре после смерти Сталина, он осмелился, вместе с Георгием Градовым, отправить письмо новому хозяину Кремля с предложениями о повороте отсталого направления советской архитектуры в сторону современного развития. За это когда-то ратовал Гинзбург: использование современных строительных материалов, индустриализация, сборность, отказ от помпезной бутафории фасадов. В тоталитарной стране такое письмо могло стоить им жизни, но к счастью, пришлось ко времени. Хрущёв затеял необходимые нововведения в централизованном хозяйстве государства, что привело к невиданному в СССР буму в жилищном строительстве.

Большинство советских архитекторов, знавших о письме, невзлюбили Иванова и Градова. Из-за этих возмутителей спокойствия ломался привычный образ мышления. Приходилось перестраиваться, переучиваться. А главное – опять бороться за насиженные места. Проекты, намеченные на Сталинские премии, были отозваны. Многие – остановлены. Направлены на переделку. Какую именно – мало кто понимал.

В какой-то мере это был запоздалый реванш за разгром конструктивизма Сталиным.

Иванов и Градов были назначены руководителями двух ведущих научно-исследовательских институтов. Их оппоненты логически рассудили: «Ага, вот за что боролись эти отщепенцы!» У патологического антисемита Градова это может быть и было на уме. По крайней мере, как побочная цель. Не могу судить, был знаком с ним мало. Но из всего известного мне про Иванова знаю, что он руководствовался интересами дела. Болел за него всю жизнь.

Тем не менее, соответствующую легенду злопыхатели создали. Сами же в неё и поверили. Мастера политических игр, они затаились, ожидая удобного случая. Через несколько лет  Иванов, не оформив развода с женой, переехал к другой женщине. Этого оказалось достаточным. Его убрали с должности. Но поезд уже ушёл.

Когда мы впервые встретились, Иванов был немолодым, но энергичным и бескомпромиссным директором Института теории и истории архитектуры. Радовался случаю поговорить на интересующую меня тему. Особенно о Гинзбурге. Он считал его своим учителем и крупнейшим советским архитектором.

Я был тогда под сильным впечатлением от книг и статей Моисея Яковлевича. Критически осмыслить всё – не хватало кругозора. Со времени их публикации прошло более тридцати лет. Многие архитектурные идеи конструктивистов были привязаны к злобе дня. Заявления и лозунги вытекали из полемики с оппонентами. Иванов помог мне во многом разобраться.

Показал, что упор на функциональную обоснованность у Гинзбурга, а через него – у остальных конструктивистов, мало отличался от такого же подхода у западных архитекторов, но был более последовательным. В отличие от западных функционалистов, Гинзбург понимал функцию, как совокупность всех составляющих архитектуры: социальной, технико-экономической, эстетической. И последовательно использовал этот подход в своих проектах.

Иванов обратил моё внимание на то, как Гинзбург относился к классическому наследию и архитектуре различных этнических групп. Особенно – на достижения в архитектуре жилища. Для меня было новостью, что проектирование жилища,  высший пилотаж в архитектуре – ключ к пониманию архитектуры любого народа на каждом историческом этапе. А главный урок классики – в системном подходе к любой задаче.

Подчёркивал гинзбургскую трактовку роли архитектуры в развитии общества: «Как часть нашего окружения, архитектура влияет на нас физически и  духовно. Это то, почему мы должны учитывать не только взгляды заказчика, но и обратное влияние – архитектуры на клиента».

Иванов любил повторять слова Гинзбурга, что конструктивизм был не стилем, а методом работы.

Мы подружились с ним. Я часто звонил Константину Афанасьевичу потом из Сибири. Очень благодарен ему за то, что он поддержал меня в трудное время и познакомил со своим старым другом и соавтором их знаменитого «Дома-коммуны» Анатолием Ладинским.

 

*  *  *

 

Ладинский жил в Академгородке под Новосибирском в маленьком комфортном двухэтажном коттедже. Он тут же пригласил меня в гости. Трудно переоценить, как встречи с ним и его женой скрашивали моё неуютное пребывание в Сибири.

В зимние вечера, за чашкой крепкого чая из самовара, с домашним вареньем он с удовольствием, и в то же время – с  оттенком горечи вспоминал о своей архитектурной молодости, о своём участии в «Объединении современных архитекторов». Считал, что время подобных экспериментов безвозвратно ушло. Была ли в них польза? Рациональное зерно? Он не брался судить. «Я не стану теперь защищать идею коммунального обслуживания, – говорил он. – Стиральная машина в моём доме бесспорно удобней общественной прачечной. Не говоря уже о питании в общественных столовых. В тысячу раз приятней проводить время с внучкой на моих коленях, чем гадать, как там с ней обходятся в убогом местном детском садике».

Я всё ещё считал, что даже при том, что у людей стали появляться стиральные машины и холодильники, жизнь в собственном доме никогда не будет доступна всем. Что при плановой экономике и централизированном использовании ресурсов, жилые дома с обслуживанием – всё ещё единственный путь выхода из городского жилищного кризиса.

Позже, когда мы коснулись роли архитектора в жизни общества, Ладинский печально сказал: «Я знал только одного человека, понимавшего социальные проблемы архитектуры. Это был Гинзбург».

 

*  *  *

 

Двадцатый век, как никакой до него, изменил архитектурное лицо нашей, ставшей вдруг маленькой, Земли. И не только потому, что никогда ещё технологические и социальные новшества так быстро не случались и не распространялись: большинство архитекторов этого века, не в пример их коллегам из предыдущих двух-трёх столетий, активно участвовали в этом процессе.

Упорные поиски адекватного ответа на задачи времени породили много новых направлений. Арт Нуво, Экспрессионизм, Функционализм, Конструктивизм, Модерн, Арт Деко, Интернациональный стиль, Новый Брутализм, Постмодернизм и аналогичные ему рецидивы неоклассицизма с его художественными побратимами в фашизме, нацизме и социализме, Хай-Тек, Де-конструктивизм...

Перечень построек и архитекторов, например, Ренессанса,  огромен. Но только узкие специалисты-историки помнят имена великих в своё время Ди Джорджио, Антонио Филарете, Себастьяна Сермо, Леона Батиста Альбери, Жака Серцо, Филиберга Делоре, Жана Вилланта, Венделя Диттермана, Джона Шута, Пьетро Ломбардо.

Неизвестно, кого и как отсеет история из тех, кто сегодня ещё не исчез из нашей памяти. Разделение архитекторов двадцатого века по принадлежности к различным группировкам условное. Ле Корбюзье был одним из основоположников современного стиля, но известен также как ведущий архитектор «Интернационального стиля» и как постмодернист – яркий пример тому капелла Роншан, осуществлённая в 1955-ом году. Преемник модернистских идей Ле Корбюзье, Ричард Майер будет возможно известен и как де-конструктивист. Один из лидеров конструктивизма, Иван Леонидов, в конкурсном проекте здания Наркомтяжпрома выступил в 1934-ом году как первый постмодернист. А постмодернист Фрэнк Гери – как де-конструктивист в проекте музея Гугенхайма в Бильбао.

В моём кратком списке и те, кто начинал современную архитектуру: Сулливан, Гауди, Макинтош, Райт; и кто продолжил: Вагнер, Лоос, Перре, Гарнье, Шехтель, Берлаге и его ученики Гроппиус, Мис ван-дер-Рое и Ле Корбюзье; и конструктивисты: Гинзбург, братья Веснины, братья Голосовы, Леонидов; и модернисты: отец и сын Сааринены, Таут, Мендельсон, Ханнес Майер, Мельников, Лисицкий, Ладовский, Джонсон, Нимайер, Канделла, Барраган, Танге, Маки, Кан, Фуллер, Рудольф, Бундшафт, Голдберг, Солери, Пей, Портман, Ямасаки; и постмодернисты: Вентури, Портогеси, Пелли, Мур, братья Криер, Тайгерман, Айзенман, Грейвс, Бофилл, Ботта, Росси, Холейн, Стирлинг, Кулхааз, Утцон, Ян, Хара, Курокава, Андо, Исозаки, Китагавара, Таганучи, Пьяно, Роджерс, Фостер, Предок, Ричард Майер, Нувел, Гримшоу, Герцог, Мерон, Холл, Тсшуми, Гери; и де-конструктивисты: Либескинд, Химельблау, Хадид.

Конструктивисты среди них завоевали скромное место в истории своими достижениями в изобретении новых типов зданий (рабочие клубы, фабрики-кухни, дома-коммуны/жилые дома с обслуживанием), градостроительными идеями (линейный город), прорывом в теории архитектуры (обоснование нового стиля) и в формообразовании (проекты Весниных, Гинзбурга, Голосовых, Леонидова).

Занимаясь исследованием движения, я составил перечень его участников.

В ядро группы входили, по алфавиту:  Михаил Барщ, Андрей Буров, Георгий Вегман, братья Веснины (Леонид и Александр), Алексей Ган, Моисей Гинзбург, Николай Красильников, Иван Леонидов, Сергей Лисагор, Алексей Пастернак, Иван Соболев.

Вокруг этого ядра были: Вячеслав Владимиров, Илья и Пантелеймон Голосовы, Константин Иванов, Игнатий Милинис, Яков Корнфельд, Николай Кузьмин, Анатолий Ладинский, Иван Николаев, Андрей Оль, Георгий Орлов, Михаил Парусников, Михаил Синявский, Роман Хигер.

На разных этапах в движении участвовали:  Г. Агапьев, Александровский,  С. Андреевский,  Е. Балакшина,  Г.Б. Бархин, И. Белдовский, Б.Н. Варгазин, Т. Варенцов, С.Е. Вахтангов, В. А. Веснин, И.Н. Вильям, Н. Воротынцева, М. Гакен, В. Гальперин, И.С. Гуревич, А. Данилюк, Еловкин, К.И. Зайцев, А.П. Иваницкий, С. Капачинский, А.Т. Капустина, В. В. Калинин, В.Г. Калиш, И.Г. Калиш, Г. Карлсен (инж.), В.И. Кашкаров, С.Н. Кожин, Л. Комарова, М. Коржев, В. Корчинский, Г.Б. Красин (инж.), В. Кратюк, Н. Крашенинникова, А. Крестин, Кузнецов, М. Латышева, С. Левитан, С.Я. Лифшиц, А.Ф. Лолейт (инж.), Г.М. Людвиг, Максимов, В. Малиновский, И.И. Малоземов, Мальц, Д. Марков, С.А. Маслих, Л. Мейлман, Л. Лисицкий, Н. Огородников, А. А. Оль, М. Охитович, Н.Г. Павлов, К.Ф. Покорный, Н. И. Поливанов (инж.), Р. Поляк, Е.М. Попов, С.Л. Прохоров (инж.), И. Рабочевский, Райский, М. Рейснер, Самарин, И.Л. Славина, Н.Б. Соколов, Соломонов, П. Смолин, Стадлер, Г.Р. Сум-Шик, А.А. Суслова, Ф. Терехин, А. Топорков, Б.Я. Улинич, А.С. Фисенко, В. Фридман, Д.Ф. Фридман, А.О. Фуфаев, Л. Хидекель, М. Холостенко, Н.В. Холостенко, Т. Чижикова, Н. Чужак, Р. Шилов, Я.А. Штейнберг, А.Н. Эрлих, Ф. И. Яловкин.

Конструктивизм был неоднороден. Если братья Веснины, Владимиров, Барщ, Лисагор представляли крыло практиков, Леонидов – формальные поиски, а Хигер, Охитович, Яловкин – теоретические разработки, то Моисей Гинзбург был синтетической личностью: основатель и разработчик теории конструктивизма, и типичный представитель его практики.

Движение объединяло группу наиболее талантливых молодых советских архитекторов того времени, каждый из которых мог бы стать родоначальником своей школы.

Они были яркими представителями русской интеллигенции, людьми, опасными для любого тоталитарного режима. Советская власть никогда не хотела и боялась иметь партнёров. В конце концов, это привело бы к её ослаблению и разрушению намного раньше. Вот почему авангард был уничтожен так быстро.

При вулканическом извержении бесчисленных архитектурных стилей и направлений, провозглашённых двадцатым веком, конструктивизм вспыхнул и погас в считанные доли секунды.

Сумеют ли потомки различить эту вспышку на световом фоне архитектурной жизни века?

 

Гари Беркович

 

Фрагменты «Моего Конструктивизма» были впервые опубликованы в журнале Inland Architect, Vol. 25, Number 8, pp 8-19.



[1] Как рассказал мне об этом присутствовавший там М. О. Барщ: «Галдел, как граммофон».

[2]  Экстраполируя классификацию Гинзбурга, постмодернизм в архитектуре конца двадцатого века, если считать его стилем, а не модой, потому и увял так быстро, что начался с конечной, декоративной, фазы.

[3] Другой известный ученик Моретти – Пьер Порталуппи – стал впоследствии активным модернистом  и ярким представителем фашистской архитектуры (район ЭУР под Римом). Возглавлял Миланскую школу архитектуры с 1938-го по 1963-ий годы.

 

[4] Вместе с архитектором Н. Копелиовичем.

[5] Совместно с А. Гринбергом, 1923 г.

[6] Что послужило поводом  для ссоры Гинзбурга с его ближайшим старшим единомышленником – Ле Корбюзье.

[7] Среди активных «вопровцев» были также –  В. Бабенков, В. Бабуров, А Власов, А. Заславский, Г. Кочар, М. Мазманян, А. Михайлов, И. Маца, Г. Симонов.

 

[8] Самым первым, кто прочёл и серьёзно прокомментировал моё эссе, был научный сотрудник этого института Александр Рябушин. Он познакомил с ним руководителя их Сектора советской архитектуры, Селима Хан-Магомедова, что привело к моему докладу.

[9] Исключением являются книга французского учёного А. Коппа «Город и революция» и публикации американского искусствоведа А. Сенкевича, особенно его диссертация «Направления советской архитектурной мысли».

[10] Позднее, как я упоминал, перед самым разгромом конструктивизма, Гинзбург коснулся этой темы в проекте «Зелёного города».

[11] Впервые предложенной архитектором Ритвельдом в 1924-ом году.

[12] Жилые комплексы с интегрированным обслуживанием, дома для престарелых, co-housing.

[13]Авторы проекта: М.О. Барщ, В.Н. Владимиров, И.Г. Милинис, С.В. Орловский, А.Л. Пастернак, Л.С. Славина

[14] Через пять лет «чистые руки чекиста» попались на присваивании студенческих стипендий. Дело замяли. Лукаеву дали орден Ленина и отправили на пенсию.

Vote Topic x

The survey data is temporary unavailable.

Alliance of Technology and Science Specialists Inc., Copyright© 2004-2005, All world rights reserved
Òåõíè÷åñêàÿ ïîääåðæêà: Laskarzhevsky Software Inc.